Воробей. Том 2
Шрифт:
— Ну ты, брат даешь! — удивился я. — Зачем оружию пуля? А контрабандистов ты чем гонять будешь? Торпедами их бомбить?
Объяснять что такое торпеда, слава Богу, морскому министру не понадобилось. Свое изобретение англичанин Уайтхед так и назвал: «Уайтхед торпедо». Это если еще не припоминать американца Фултона, буксируемую французской подводной лодкой «Наутилус» подводную мину, именно так и прозвавшего.
— Только не спрашивай, почему военный корабль станет гонять контрабандистов, — поднял я руку, останавливая уже набравшего полную грудь воздуха, адмирала. — Чем-то же твои бездельники в мирное время должны заниматься? Почему бы и не патрулировать морские рубежи Империи?
— Ага, — вспыхнул Краббе. — Еще скажи, что министерство финансов согласно будет нам уголь для патрулей оплачивать.
—
— В бункера миноносца много угля не войдет. Чтож ему каждый день из патруля на базу бегать?
— Нужно будет, и побежит, — фыркнул я. — А за премию, еще и вприпрыжку! Но ты прав. Отпишу своим, пусть машину на нефть переводят. Нефти у нас на Кавказе полно. И возить не далеко. Только тебе, Коля, придется терминалы на базах построить. Нефтеналивные и цистерны в землю закопать для хранения. Если с этими твоими…
Заглянул в чертеж, чтоб подсмотреть название типа судов. «Взрыв». Какое замечательное, говорящее, название!
— С этими «Взрывами», если дело сладится, можешь на будущий же год в роспись расходов по ведомству строительство нефтяной инфраструктуры смело закладывать.
— Ладно, — коротко кивнул Николай Карлович. — Ладно, Герман Густавович. Еще не знаю, как я твои каракули стану высокой комиссии докладывать, и что инженеры скажут. Но меня ты убедил.
— Ах, да! — отпустить адмирала без ложки дегтя в чай я позволить себе не мог. — Броню этим твоим «Взрывам» даже не думай закладывать. На нее денег не дам.
Краббе зыркнул на меня взором полным тех слов, которые он с такой скрупулезностью коллекционировал, но так ничего и не сказал. Схватил со стола мои каракули, и был таков.
Еще через четыре месяца на Николаевских Императорских верфях заложили головное судно серии «Взрыв». И, с отсрочкой в два месяца, следом еще пять. А в одном из цехов Томского Механического завода начали сборку первой из шести машин для корабля нового для России класса.
Ладный кораблик получился. Длинной почти в шестьдесят шесть метров, водоизмещением в шестьсот шестьдесят тон и шириной в самом широком месте в семь с половиной метров. Бронирование было предусмотрено только боевой рубки, и то не особенно впечатляющее — всего-то сантиметр. Шесть, загружаемых сверху, краном, труб шестидесяти сантиметров в диаметре и восьми метров в длину. Плюс пара установленных на жесткие поворотные платформы пушек Барановского и четыре боковых пулемета.
Машина на корабли будет устанавливаться моего завода изготовления, мощностью в пять тысяч лошадиных сил, котлы которой перестроены на питание нефтью. По расчетам конструкторов, двух баков должно хватить судну на путешествие длинной в две тысячи морских миль экономным ходом. А «на форсаже», при девятнадцати узлах — на тысячу миль. Если память мне не изменяет, при ширине Черного моря в шестьсот верст, «Взрыв» сможет легко сбегать из Севастополя к берегам Турции и обратно. За сутки. И все это великолепие обходилось казне в триста тысяч рублей. В сравнении с «Петром Великим», смета на постройку которого как-то сама собой раздулась до семи миллионов, с изначальных трех с четвертью, более чем привлекательно. Мы могли себе позволить строить до десяти «Взрывов» в год, но Краббе решил, что по две дюжины таких судов на каждый из флотов, будет довольно. А я и не спорил. Мне главное, чтоб верфи не простаивали. Рабочие места остаются таковыми вне зависимости — государственные это верфи, или частная компания. И то и то повышает благосостояние граждан и ведет, в конце концов, к увеличению покупательской способности.
— Да что мы все о ничтожном-то говорим, — вдруг решил сменить тему разговора князь. — Поведайте лучше, что за колдовская штука, этот ваш телефон? Давеча у нас только о том и говорят. Только о том и спорят. Общество сходится во мнении, что после Столицы, вы, мой друг, и Москве это чудо предложите.
И я, сияя самой своей жизнерадостной улыбкой, принялся живописать свои поиски талантливых инженеров и изобретателей. О невезучем итальянце Антонио Меуччи и скромном немце — учителе Филиппе Рейсе. Об их удивительных открытиях, и о том, каким невообразимым чудом известия
об этой паре изобретателей достигла моих ушей.— Меуччи-то, Владимир Андреевич, обозвал свое детище «telettrofono». Телефоном тоже самое Рейс назвал. Понятное дело, немцу немецкое проще выговорить. Так я и не выбирал особенно.
Итальянца «сдал» мне наш военно-морской атташе в САСШ. Не поленился, прислал депешу, что, дескать, есть тут один господин, итальянского происхождения, построивший аппарат, коим переговаривается с супругою, прикованной к кровати по причине болезни. Дескать, сам Антонио в одной комнате, а госпожа Эстера и вовсе в подвале. И все-таки они друг друга отлично слышат посредством электрической особой машины.
Признаться, я понятия не имел: кто именно в действительности изобрел телефон. Пользовался всю прошлую, первую жизнь, и не задумывался, кому именно должен спасибо за удобство говорить. Потом, в эпоху смартфонов, обратный процесс пошел. Хотелось этого мерзкого типа найти, и руки ему выдернуть, чтоб не мог свой богопротивный аппарат создать. И тут только, в девятнадцатом веке, осознал, как проще было бы жить, существуй этот прибор уже здесь и сейчас.
Подговорить Жомейни разослать по нашим европейским и американским посольствам предписание — сообщать обо всех ставших известными проявлениями особенной изобретательности — было раз плюнуть. И ведь сработало! Меуччи нашелся в Нью-Йорке, а Райс в Германии, в Фракфурте. Написать несколько писем, наобещать золотые горы и всемирную известность тоже много времени не заняло. И даже когда оба почти одновременно, в конце шестьдесят девятого года, согласились на переезд, тоже не особо удивился. Время нынче такое. Удивительное. Итальянцы едут в САСШ и пробуют патентовать там прообраз телефона. Немецкие учителя надоедают своими гениальными открытиями университетским профессорам. И оба с готовностью едут в дикую Россию, чтоб стать богатыми и знаменитыми. Сюжет для романа? Отнюдь. Как говаривал старина Ленин: в отсутствие национального самосознания возможны еще и не такие пертурбации!
Для полного успеха не хватало только русского инженера. А как же? И «telettrofono» от сеньора Меучии, и «Telephon» от герра Рейса не могли передать сколько-нибудь членораздельную речь человека далее чем на километр. Для моих целей это решительно никуда не годилось. Требовалась русская смекалка и прозорливость. Благо долго даже искать не пришлось. В Петербургском университете мне настойчиво рекомендовали студента последнего, выпускного курса Павла Михайловича Голубицкого. Кратко поговорив с этим молодым человеком, рассказав ему о перспективах и громком имени в отечественной, и даже в мировой электротехнике, я приобрел вернейшего почитателя и талантливого инженера.
В одна тысяча восемьсот семьдесят третьем году, сначала мне, а потом и в присутствии Государя, объединенная инженерная русско-немецко-итальянская группа явила миру то, что вскоре должно было перевернуть весь современный уклад. Тот самый, всем отлично знакомый и привычный телефон, на котором кумушки так любят «висеть» часами напролет.
Год спустя аппарат довели до презентабельного вида. Этакая шкатулка с рукояткой сбоку, как у кофемолки. Ну и винтажного вида переговорная трубка. Все в точности повторили, как через десяток лет должно и так было появиться. Опередили время, едрешкин корень.
Одновременно, был разработан коммутационный узел. Ну, помните, как в фильмах? «Барышня, соедините меня со Смольным!» Оставалось только договориться с Карлом Федоровичем Сименсом и начать аккуратную рекламу прибора среди столичных вельмож. Оплатил даже одному бойкому репортеру из «Русского Вестника» статью об аппарате, способном связать разговором людей на разных концах города.
Простое, наивное время. Простые, отработанные веками уловки, продолжали исправно работать, пробуждая в людях желание владеть. Хотя бы, чтоб не выделяться среди прочих. После выхода статьи, в ответ на любые вопросы, нагло улыбался и объявлял, что аппарат станет устанавливаться «прочим подданным» только после полного обеспечения им Его Императорского Величества, Его канцелярии, имперских министерств и ведомств. «Строго после. Никак невозможно. Ну что вы со мной делаете? Ну конечно, я не могу Вам отказать, любезный Акакий Акакиевич!»