Воробей. Том 2

Восемь лет спустя, двадцати шестилетний Черевин, уже в чине майора, уже воевал на Кавказе, командуя первым батальоном Севастопольского полка. И считался одним из специалистов по контр партизанским действиям. Ну и отъявленным сорвиголовой.

Что не означало отсутствия у бравого офицера здравого смысла. Война на Кавказе приближалась к концу, и деятельному человеку следовало заранее приготовить себе следующее место службы. Благо, имея в хороших знакомцах генерал-губернатора мятежного Виленского края Михаила Николаевича Муравьева, это было не сложно. Тем более, что в охваченном волнениями регионе тоже были свои «партизаны».

Не удивительно, что жесткий, местами даже — жестокий, Муравьев высоко оценил заслуги Черевина. Поначалу Петра Александровича назначили чиновником для особых поручений, а потом и заместителем генерал-губернатора по гражданской части. По большому счету, Черевин стал при Муравьеве кем-то вроде «начальника штаба по гражданской части», как шутил сам Петр. И конечно, не простаивали без дела и иные его навыки. При подавлении восстания поляков на северо-западе, молодой офицер подтвердил репутацию отважного, инициативного и умного офицера.

Тем не менее, пребывая как бы в тени своего именитого покровителя, на Черевина распространялось и отношение к нему со стороны противников жестокого Муравьева. Не смотря на заслуги, ни чинов ни наград за «виленские дела» подполковник не получил.

В шестьдесят четвертом покровителя Черевина уволили от должности, и он сам поспешил оставить пост. И до шестьдесят шестого года Дмитрий Александрович что называется «состоял по Военному министерству». То есть, был в кадровом резерве.

Все изменилось, когда Каракозову пришло в голову совершить покушение на императора Александра Второго. Пули прошли мимо, злодей был схвачен, и была немедленно организованна Следственная комиссия, которую возглавил Михаил Николаевич Муравьев. Естественно, в состав комиссии немедленно был включен Петр Черевин в качестве секретаря.

«Секретарь» лично принимал участие в арестах членов кружка Худякова-Ишутина, активно участвовал в допросах. Усердие и внимание к деталям полковника Черевина не прошли мимо внимания государя, и уже в следующем году Петр Александрович получил звание флигель-адъютанта Свиты его императорского величества. А в шестьдесят девятом, уже Николай назначил полковника Черевина командиром новообразованного Собственного ЕИВ конвоя. Теперь Петру Александровичу подчинялись все четыре казачьих эскадрона, и он отвечал за безопасность первых лиц государства.

— Почему вы так со мной поступаете, Герман Густавович? — поинтересовался полковник. — Чем я вас прогневил?

Я, при всем уважении к выдающемуся офицеру, был несколько не в настроении играть в угадайку. Полковник поймал меня буквально в дверях зала Совета Министров, в котором с минуты на минуту должно было начаться заседание посвященное образованию в империи. Доклад готовили несколько специалистов министерства образования, и выводы, которые они сделали, хоть и не выглядели совсем уж ужасающе, тем не менее, заставляли задуматься.

— Что не так, дражайший Петр Александрович? — протягивая руку для приветствия, улыбнулся я. — Чем я опять провинился?

— Осмелюсь спросить, ваше высокопревосходительство, — пожимая руку, поинтересовался Черевин. — Револьвер? Вы его все так же всюду с собой носите?

— Обычно, да, — дернул я плечом. — Вы же знаете: я вполне им управляюсь, чтоб не выстрелить ненароком.

— Так я и не об этом, Герман Густавович. Мне докладывали, о том, как вы гвардейских офицеров оконфузили своей призовой стрельбой. Однако же, ваше сиятельство. Побойтесь Бога! Зачем же к охраняемым особам с оружием-то? И в Зимний, и в Мраморный, и в Аничков… Конвойные-то казачки поперек вам ничего сказать не могут, смущаются только. А вы и пользуетесь.

— Да, виновен, — смутился я. — Теперь стану на внешнем охранении оружие оставлять. Сам-то я с револьвером так сросся, что и веса его не чувствую. Словно продолжение меня уже. Иной раз и забываю о том, что он у меня с собой.

— Так я велю вам напоминать, — широко разулыбался начальник Собственного ЕИВ Конвоя. — Если снова запамятуете, так казачки скажут. Со всем уважением…

— Это понятно, — поморщился я. Припомнил, сколько было скандалов, когда специальным указом было запрещено личное холодное оружие в присутствии членов императорской фамилии. Включая церемониальное. Гражданские чиновники еще ладно. Железная зубочистка, которую они с парадным мундиром прежде должны были носить, и оружием-то назвать стыдно. А вот армейские и гвардейские офицеры — эти возмутились. Понятно, что у солдат и офицеров, пребывающих при исполнении служебных обязанностей, никто сабли отбирать не собирался. Но ведь раньше и на высочайшую аудиенцию с палашами являлись. Согласно Устава, положено. Кое как смогли страсти утихомирить. А тут я со своим «кольтом». Некрасиво могло выйти, прознай ярые борцы за права офицерства о моей оплошности, все началось бы сызнова.

— И еще, Герман Густавович, — торопливо добавил Черевин, увидев, что я собрался войти уже в зал. — Его императорское величество, государь Николай Второй самолично изволил подписать положение об охраняемых Конвоем лицах. И уж вы, коли выслужили чины высокие, так уж извольте повеление Государя нашего исполнять.

— Так я вроде…

— Давеча вы в Аничков уехали, конвой не то что не уведомив, а и полагающееся вашему чину сопровождение не взяв. А если бы случилось что? В Одессе вон террористы Союз какой-то организовали, и смерть лютую царским сатрапам пообещали. А вы, ваше высокопревосходительство, всем сатрапам начальник. С вас и начнут.

— Спасибо, — скривился я. — Порадовали, Петр Александрович.

— А уж вы-то меня как, — не растерялся Черевин. — Видный же вельможа. Государь на вас во всем полагался. Выделял среди прочих. А ведете себя, как легкомысленный гимназист.

— Все-все, — поднял я руки, и засмеялся. — Обещаю исправиться. Теперь по столице обязуюсь передвигаться только в составе большой и хорошо вооруженной группы.

— Смеетесь все? — покачал головой полковник. — Дайте, Герман Густавович, уже мне выполнять свою работу! Я ведь не прошу чего-то непотребного?! К вам ведь и люди на прием приходят… всякие. Я понимаю: каждого прежде не проверишь, а господ в высоких чинах на предмет бомбы или револьвера не обыщешь. Но нужно же как-то… поберечься. Не меня ради. Отнюдь. Ради Отчизны.

Снова, в миллионный раз резануло по ушам таким вольным использованием громких слов. Но теперь так все говорят. И, что удивительно — думают. Каждый задрипаный помещик не на диване валяется в лени и неге, а о нуждах Державы размышляет. Мы же, министры и воинские начальники, только тем и промышляем, что о государстве заботимся. В непрестанных трудах… м-м-м-да.

Но Черевин был прав. Я действительно до той поры игнорировал конвой. Искренне считал, что моей личной безопасности никто не угрожает. Ну кому, скажите, сдался обычный в общем-то, ординарный чиновник? Да таких, как я по столичным присутственным местам не одна тысяча обретается. Всех не перестреляешь и не взорвешь.

Но поберечься действительно стоило. Сводки из ведомства князя Владимира показывали общую картину, и она мне совершенно не нравилась. Тут и там в империи возникали всевозможные организации социалистического толка. Кто-то ограничивался чтением запрещенной литературы и жаркими спорами о модели будущего «общества человека созидательного труда». Иные создавали подпольные лаборатории, в которых по-своему талантливые химики варили взрывчатые вещества. И тех и этих с каждым годом становилось все больше и больше, не смотря на все усилия внутренней стражи империи. Революционеров ловили, высылали из страны, или заключали под стражу. Иных, особенно рьяных даже казнили. Но на их место всегда находился десяток новых безумцев.