Воробьиная туча
Шрифт:
Так что вместо того, чтобы проповедовать, Эмилия устроила воскресную школу для детей. Их родители, зачастую исповедовавшие и буддизм, и синтоизм, явно не имели ничего против наставлений еще одной религии. Как один человек может исповедовать три религии одновременно, Эмилия не понимала; на ее взгляд, это было еще одной неизъяснимой загадкой Японии.
Всяческие истории и притчи, которые Эмилия рассказывала, а Хэйко переводила, очень нравились маленьким слушателям, и их постепенно становилось все больше. Постепенно кое-кто из матерей тоже стал задерживаться и слушать. Мужчины,
Все самураи, которых знала Эмилия, были последователями секты дзен, религии без молитв, — да и вообще без каких-либо догм, насколько она могла судить, — серьезные, суровые и немногословные. А может, это даже и не было религией? Когда Эмилия обратилась за разъяснениями к Гэндзи, тот просто рассмеялся.
«Здесь особенно и нечего объяснять. Я просто играю в это. Я слишком ленив, чтобы заниматься этим всерьез».
«А чем заниматься-то?»
Гэндзи, как заправский акробат, уселся в позу лотоса и закрыл глаза.
«И что же вы делаете? Мне кажется, будто ничего».
«Я позволяю уйти», — сказал Гэндзи.
«Позволяете уйти? Чему?»
«Сперва — напряжению тела. Потом — мыслям. А потом — всему остальному».
«И что же в конце? Результат-то какой?»
«Сразу видно, что вы — человек Запада, — сказал Гэндзи. — Вы всегда думаете о результате. В конце — середина. Ты сидишь. Ты позволяешь уйти».
«А когда все ушло, что дальше?»
«Ты позволяешь уйти ощущению, что все ушло».
«Ничего не понимаю».
Гэндзи улыбнулся и выпрямил ноги. «Старый Дзенгэн сказал бы, что это хорошее начало. Из меня пример неважный. Я, в лучшем случае, избавляюсь от напряжения тела, да и то далеко не всегда. Когда преподобный настоятель Токукэн спустится с гор, он все вам объяснит, куда лучше, чем я. Он был лучшим учеником старого Дзенгэна. Хотя на него лучше особенно не рассчитывать. Вдруг он достигнет такой ясности, что уже не сможет говорить?»
«Вы иногда говорите такие глупости… — заметила Эмилия. — Чем больше ясность, тем точнее объяснение, и тем проще слушателю его понять. Для этого Господь и наделил нас даром речи».
«Дзенгэн однажды сказал мне: «Величайшая ясность в глубоком молчании». На самом деле, именно из-за этих слов Токукэн и ушел в горы. Услышал их и на следующий день ушел».
«А когда это случилось?»
«Не то пять, не то шесть лет назад. Может, семь».
Эмилия улыбнулась собственным мыслям. Наверное, она никогда не поймет японцев, даже если проживет в Японии всю оставшуюся жизнь. Девушка подняла голову и увидела, что Гэндзи улыбается ей. А может, понимать вовсе и не обязательно. Возможно, любить — гораздо важнее.
Доброе утро, господин, — произнес с порога Хидё и поклонился. За ним, поклонившись, вошла Ханако, прижимая к груди новорожденного младенца.
Ну как, вы уже придумали ему имя? — поинтересовался Гэндзи.
Да, господин. Мы решили назвать его Ивао.
Хорошее
имя, — кивнул Гэндзи. — «Твердый как камень». Возможно, таким он и вырастет — в точности как его отец.Смущенный похвалой Хидё поклонился.
Его отец, увы, туп как камень. Я надеюсь, что сын окажется умнее.
Можно мне его подержать? — спросила Хэйко.
Пожалуйста, — отозвалась Ханако.
Она двигалась с такой легкостью и изяществом, что отсутствие левой руки вовсе не бросалось в глаза. Наблюдатель скорее сказал бы, что в каждом ее движении чувствуется необыкновенная мягкость. Подумав, Хэйко решила, что Ханако стала теперь еще женственнее. Вслух же она произнесла:
Какой красивый мальчик. Наверняка он разобьет множество сердец, когда придет его время.
О, нет! — возразила Ханако. — Я этого не допущу. Он влюбится лишь однажды, и будет верен в любви. Он не разобьет ни единого сердца.
Хидё, позови нашего летописца, — распорядился Гэндзи. — Похоже, твоему сыну суждено стать неповторимым во всех отношениях.
Вы конечно, можете надо мной смеяться, — сказала Ханако и сама первая рассмеялась, — но, по-моему чистое сердце стоит всех прочих достоинств.
Ты так говоришь, потому что тебе повезло, — заметила Хэйко. — Ты завоевала именно такое сердце.
Я вовсе не таков, — сказал Хидё. — Мои склонности и привычки толкают меня к лени, неискренности и разгульному образу жизни. Если я и веду себя лучше, то лишь потому, что не имею более свободы поступать хуже.
Это нетрудно исправить, — заверил его Гэндзи. — Одно твое слово, и я немедленно расторгну этот исключительно неудобный брак.
Хидё и Ханако тепло переглянулись.
Боюсь, уже поздно, — сказал Хидё. — Я чересчур привык к своей неволе.
Эмилия, раз уж мне не удастся сделать это своевременно, мне хотелось бы поздравить вас с днем рождения прямо сейчас, — обратился к Эмилии Старк.
Спасибо, Мэттью. — Эмилия была искренне удивлена. Надо же — он запомнил… — Большое спасибо. Время летит так быстро — скоро я стану старой девой.
Она сказала это легко и искренне — не набиваясь на комплимент, а так, как говорят о чем-то долгожданном. Чем красивее женщина, тем больше она теряет с каждым годом. Но здесь, в Японии, у нее вовсе нет красоты, а значит, ей не придется жалеть об ее утрате.
Вам еще очень далеко до старой девы, — возразила Хэйко. — Восемнадцать лет — это лишь начало женской зрелости, время первого расцвета.
У нас есть поговорка: «При первом заваривании даже дешевый чай приятен. В восемнадцать лет даже дочь ведьмы хороша собою», — сказал Гэндзи.
Эмилия рассмеялась.
Право, князь Гэндзи, вряд ли эта поговорка меня утешит!
В самом деле, мой господин, неужто это лучший ваш комплимент? — укоризненно произнесла Хэйко.
Э-э… Кажется, сюда эта поговорка и вправду не подходит.
Хэйко взглянула на Эмилию. Судя по тому, как девушка глядела на Гэндзи — в глазах ее плясали смешинки, а на щеках играл румянец, — она не обиделась.
Можно? — спросила Ханако.
Да, конечно, — отозвалась Хэйко, возвращая ей сына.
И куда же вы отправитесь? — поинтересовалась Ханако.