Воробьиная туча

Час дракона сменился часом змеи, а Каваками Эйти все смотрел и смотрел в огромный телескоп. Телескоп сей был устремлен не в космос, а на княжеские дворцы, расположенные менее чем в миле от замка, в районе Цукидзи. Но размышлял Каваками совсем не о том. Вспомнив историю телескопа, он подумал, что нынешний сёгун, Иэмоти, похоже, будет последним Токугава, удостоенным сей высокой чести. Но кто придет ему на смену? Вот в чем вопрос. Как глава тайной полиции сёгуна, Каваками обязан был защищать существующий порядок вещей. Как верный подданный императора, ныне лишенного реальной власти, но наделенного незыблемым благоволением богов, Каваками обязан был защищать интересы нации. В лучшие времена эти обязанности были неразделимы. Теперь же, увы, дело обстояло иначе. Верность — главная из добродетелей самурая. Каваками, рассматривавший верность со всех возможных сторон (в конце концов, это было его служебной обязанностью — проверять верность других), все яснее понимал, что время личной преданности близится к концу. В будущем верность должна будет принадлежать делу, принципу, идее, а не человеку или клану. То, что ему в голову пришла столь небывалая мысль, уже само по себе было чудом — и еще одним признаком коварного влияния чужеземцев.

Каваками перевел телескоп с дворцов на раскинувшийся за ними залив. Из семи стоящих там кораблей шесть были военными. Чужестранцы. Они изменяли все. Сперва появление эскадры Черных Кораблей под командованием этого заносчивого американца, Перри. Это было семь лет назад. Затем последовали эти унизительные договоры с чужеземцами, открывшие им доступ в Японию и выведшие их из-под власти японских законов. Это можно было сравнить лишь с изощренным изнасилованием — причем многократным; а хуже всего было то, что при этом приходилось кланяться, улыбаться и благодарить насильников. Рука Каааками стиснулась, словно на рукояти меча. Каким это будет очищением — снести голову всем проклятым чужеземцам! И такой день настанет! Но, к сожалению, еще не сегодня. Замок Эдо был самой мощной цитаделью во всей Японии. Одно лишь его существование на протяжении почти что трех столетий мешало соперничающим кланам испробовать на прочность власть рода Токугава. Теперь же любой из этих чужеземных кораблей мог за несколько часов превратить великую крепость в груду битого камня. Да, все изменилось. И те, кто желает выжить и добиться процветания, тоже должны измениться. Мышление чужеземцев — холодное, логичное, научное — позволило им произвести их удивительное оружие. Нужно найти способ использовать мышление чужеземцев, при этом не уподобляясь им и не превращаясь в таких же зловонных пожирателей падали.

Из-за двери раздался голос заместителя Каваками, Мукаи.

— Мой господин!

— Входи.

Коленнопреклоненный Мукаи отодвинул дверную створку, поклонился, переступил порог, не поднимаясь с колен, и поклонился еще раз.

— Новоприбывший корабль зовется «Вифлеемской звездой». Он отплыл из Сан-Франциско, что на западном побережье Америки, пять недель назад, но по дороге еще останавливался на Гавайских островах, на Гонолулу, где и пробыл до прошлой среды. У него на борту не имеется ни взрывчатки, ни огнестрельного оружия, а среди его пассажиров нет ни агентов чужеземных правительств, ни военных, ни преступников.

— Все чужеземцы — преступники, — поправил его Каваками.

— Да, мой господин, — согласился Мукаи. — Я лишь хотел сказать, что мы не имеем пока что сведений об их преступной деятельности.

— Это ничено не значит. Американское правительство совершенно не умеет надзирать за своим народом. Хотя чего можно ждать от страны, в которой столько неграмотных? Как можно вести учет, если половина чиновников не умеет ни читать, ни писать?

— Истинная правда.

— Что еще?

— Три христианских миссионера, и при них пятьсот Библий на английском.

Миссионеры. Эта весть обеспокоила Каваками. Чужеземцы чрезвычайно ревниво относились к тому, что они именовали "свободой вероисповедания". На редкость бессмысленное понятие. В Японии население каждой провинции исповедовало ту религию, которой придерживался их князь. Если князь принадлежал к какой-нибудь из буддийских сект, все местные жители входили в ту же секту. Если князь был синтоистом, они исповедовали синтоизм. Если князь, как это чаще всего и случалось, чтил и Будду, и синтоистских богов, все следовали его примеру. Кроме того, каждый имел право исповедовать любую другую религию, по собственному выбору. Религия занималась делами мира иного, а сёгуна и князей интересовал лишь сей мир. Но христианство — это особый случай. Эта чужеземная вера несла в себе семена государственной измены. Один бог, царящий над всем миром — а значит, и над богами Японии, и над Сыном Неба, Его августейшим величеством, императором Комэй. Первый сёгун из рода Токугава, Иэясу, поступил мудро, запретив христианство. Он изгнал чужеземных священников, распял десятки тысяч новообращенных и на два с лишним столетия покончил с этой заразой. Официально христианство до сих пор находилось под запретом. Но у них больше не было возможности претворять этот закон в жизнь. Японским мечам не под силу тягаться с пушками чужеземцев. А эта их «свобода вероисповедания» означала, что всякий может исповедовать любую религию по собственному выбору — но лишь одну. Помимо поощрения анархии — что уже само по себе было достаточно скверно, — этот принцип давал чужеземцам повод для вторжения. «Защита интересов единоверцев». Каваками был глубоко убежден, что чужеземцы лишь ради этого так рьяно поддерживали свою хваленую «свободу вероисповедания».

— Кто принимает этих миссионеров?

— Князь Акаоки.

Каваками закрыл глаза, глубоко вздохнул и сосредоточился. Князь Акаоки. В последнее время ему часто приходилось слышать это имя. Куда чаще, чем хотелось бы. Маленькое, отдаленное, незначительное княжество. Большинство князей были куда богаче. Но сейчас, как всегда бывало в неспокойные времена, князь Акаоки приобретал несоразмерно важное значение. И неважно, кем был нынешний носитель имени — закаленным воином и коварным политиком, как покойный князь Киёри, или изнеженным бездельником, как его преемник, молодой Гэндзи. Слухи вековой давности возносили князей Акаоки на неподобающую их званию высоту. Слухи о даре пророчества, которым они якобы обладали.

— Надо было его арестовать после убийства регента.

— Но это сделали рьяные противники ширящегося чужеземного влияния, а не сторонники христиан, — сказал Мукаи. — Гэндзи не был к этому причастен.

Каваками нахмурился.

— Ты начинаешь говорить, как чужеземец.

Мукаи, осознав свою ошибку, низко поклонился.

— Прошу прощения, господин. Я неверно выразился.

— Ты говоришь об уликах и доказательствах, как будто они важнее того, что у человека в сердце.

— Нижайше прошу прощения, господин, — повторил Мукаи, коснувшись лбом пола.

— Мысли так же важны, как и дела, Мукаи.

— Да, мой господин.

— Если люди — и в особенности князья — не станут нести ответственность за свои мысли, как цивилизация сможет устоять под натиском варварства?

— Да, мой господин. — Мукаи слегка приподнял голову — ровно настолько, чтоб взглянуть на Каваками. — Надлежит ли мне выписать ордер на арест князя?

Каваками вновь взглянул в телескоп. На этот раз он навел его на корабль, который Мукаи назвал «Вифлеемской звездой». Мощные линзы хитроумного голландского устройства позволили Каваками разглядеть на палубе шхуны какого-то мужчину, на редкость уродливого даже для чужеземца. Глаза его были так выпучены, словно им не хватало места в голове. Лицо чужеземца было исчерчено морщинами гнева, губы искривились в привычной гримасе, длинный нос смотрел набок, а приподнятые плечи окостенели от напряжения. Рядом с ним стояла женщина. Кожа ее казалась необыкновенно гладкой и чистой; несомненно, это был всего лишь обман зрения, вызванный несовершенством оптики. В конце концов, эта женщина — всего лишь животное, как и все чужеземцы. Мужчина что-то сказал и встал на колени. Женщина опустилась рядом с ним. Они начали какой-то христианский молитвенный ритуал.

Каваками знал, что это стыд за собственные мысли заставил его слишком резко отреагировать на отголосок чужеземных мыслей, проскользнувший в словах Мукаи. Конечно же, аресты сейчас неуместны. Акаока — незначительное владение, но ярость ее отборных самурайских отрядов давно уже вошла в легенды. Любая попытка ареста повлекла бы за собой волну убийств — в это оказались бы втянуты другие князья. Это привело бы ко всеобщей междуусобице, а она, в свою очередь, стала бы превосходным поводом для чужеземного вторжения. Нет, если уж князя Акаоки и придется уничтожить, для этого сгодятся и более окольные пути. А уж в этом Каваками был истинным знатоком своего дела.

— Пока не нужно, — сказал Каваками. — Пусть действует, а мы посмотрим, кто еще заплывет в наши сети.

Еще не успев как следует проснуться, Старк схватился за оружие: пистолет привычно лег в правую руку, нож — в левую. В ушах у него звенели яростные вопли. В каюту сочился тусклый утренний свет, отбрасывающий неверные, расплывчатые тени. Старк оглядел каюту; дуло пистолета послушно следовало за направлением взгляда. Никого. Может, ему опять приснился кошмар?

— «Итак ждите Меня, говорит Господь, до того дня, когда я восстану для опустошения…» — долетел с палубы голос Кромвеля.

Старк расслабился и опустил оружие. Опять этот проповедник взялся за свое: орет во всю глотку, будто его черти поджаривают.

Старк поднялся с койки. Его сундучок уже стоял, раззявив пасть, и ждал, пока хозяин сложит вещи. Через несколько часов Старку предстояло высадиться на новую, неведомую землю. Привычная тяжесть пистолета в руке действовала на него успокаивающе. Это был армейский кольт сорок четвертого калибра, со стволом длиной в шесть дюймов. Старк способен был за секунду выхватить эти два фунта стали и огня из кобуры и попасть человеку в корпус три раза из пяти — а уж вторым выстрелом попадал наверняка. С расстояния в десять футов он всаживал противнику пулю между глаз, хоть с правой руки, хоть с левой, два раза из трех. А на третий раз, если противник обращался в бегство, Старк обычно стрелял в основание шеи и аккуратно снимал врагу голову с плеч.