Ворон

Этот турецкий автор пришел к следующему выводу: «Чтобы получить удовольствие от пребывания в Стамбуле и насладиться виноградниками, деревьями и руинами, нужно прежде всего быть им чужим».

Долгое время я был чужестранцем в Стамбуле и не видел ни его виноградников, ни деревьев.

И потому я боюсь, что Салех бин Ахамд все еще не видит амстердамских каналов, лодок, церквей и площади Дам.

Я оставил Стамбул позади, забравшись в восемнадцатиколесный грузовик.

Сидя в прицепе, я не имел ни малейшего представления о том, каким маршрутом мы едем. Сейчас я сам часто езжу по Германии и почти уверен, что грузовик по пути в Нидерланды проезжал Дюссельдорф. Должно быть, водителей было двое, потому что за все время дороги у нас было всего три коротких остановки.

Мы сидели за грузовыми поддонами на полу, места прилечь не было. Мы не могли друг друга видеть и должны были вести себя спокойно, так как кислорода было недостаточно. В щель под дверью прицепа проникало мало воздуха, из-за чего мы все время пребывали в полусонном состоянии. Время от времени я слышал, как кто-то говорил, невнятно и вяло.

— Гдеее мыыы, дуууумаееешь?

— Неее знаааа….

Я пытался не заснуть, опасаясь, что задохнусь во сне. Через час сидения на корточках у меня ужасно затекли ноги. Мне во что бы то ни стало нужно было их вытянуть, но для этого не хватало места. Я больше не мог это выносить, мои колени буквально разрывало от боли. Я уперся руками в пол, чтобы снять напряжение. В этом положении я тоже долго не высидел. Я поменял позу и положил голову на пол. Стало получше, но так оказалось сложнее дышать. Преодолевая усталость я пополз между груженых поддонов к двери. У щели я несколько раз глубоко вдохнул. Свежий воздух прогнал боль в ногах и шее.

— Подползите к двери. Иначе вы умрете, — прошептал я по-английски другим.

Поначалу реакции не последовало, но потом я услышал, как они зашевелились.

У меня не получалось разглядеть их в темноте и, несколько раз тихо похлопав ладонью по полу, я сказал:

— Подбирайтесь к щели под дверью и глубоко вдохните.

Когда они почувствовали себя лучше, завязался разговор. Нас было семеро: афганец, иранец, армянин из Сирии, иракец, турецкий курд и два болгарина.

Чтобы убить время, мы коротко, вымученно переговаривались. Английский знали не все.

В нашем воображении мы видели себя вновь гуляющими по Еревану, Дамаску, Курдистану, Исфахану и Багдаду.

Когда фура замедляла ход, мы заползали назад за поддоны с грузом.

По пути дверь в прицепе открывалась трижды. Шоферы молча меняли полное ведро с нечистотами на пустое. Мы не испытывали недостатка в воде и хлебе.

В последний раз, когда дверь разблокировали, внутрь хлынуло море воздуха и водитель начал нас подгонять:

— Acele, cabuk… поторапливайтесь!

Мы не могли встать, потому что слишком долго сидели, не меняя позы. Мы на карачках поползли к двери и встали на ноги, подтянувшись и ухватившись руками за груз на поддонах.

— Acele! Bu sekilde… быстро! В ту сторону! — прокричал шофер.

Согнав нас в темноту, он вновь завел грузовик.

Я понятия не имел, куда делись остальные и где они оказались. Сам я пошел по длинной дороге, которая пролегала вдоль ферм и канав. Я не мог ни на что ориентироваться, потому что здесь не было ни гор, ни холмов, пока вдали не показалась церковная колокольня.

В деревне, в которую я пришел ранним утром, вероятно, еще никогда не было чужаков. Люди смотрели на меня с удивлением. Наверное, я выглядел растерянным. Когда я подошел к колокольне, рядом со мной остановилась полицейская машина. Я поднял руки вверх и крикнул: «Убежище!»

Это слово прошептал нам на ухо один из водителей грузовика.

В полицейском участке меня допросили. Полицейский записал основные события и взял отпечатки пальцев. После этого он доставил меня в центр для беженцев, в бывшую казарму, где не встретишь обычных граждан.

Я оказался в мире, о существовании которого никогда не знал. Несколько сотен мужчин, с бородой и без, они курили и говорили на всевозможных языках; мусульманки в цветастых, длинных юбках; русские женщины в мини; болгарки на последних сроках беременности; монгольские дети на велосипедах; военные беженцы из Сомали; китайские младенцы на руках у юных, маленьких матерей; иранские поэты; боснийские актеры и актрисы; турецкие армяне; повстанцы из Рабочей партии Курдистана; афганские красавицы; преступники; бывшие диверсанты; бывалые генералы; наркоторговцы; проститутки; шпионы; воры; обманщики; мученики; голландские кошки и собаки: здесь все жили вперемешку.

Высоко на дереве сидел ворон, который внимательно следил за всем и каждым.

Меня определили в маленькую комнату, где, кроме меня, спали еще пятеро мужчин на двухъярусных железных кроватях.

Я только прилег и положил руки за голову, как территория вдруг наполнилась воем сирен полицейских машин. Все выбежали наружу. Молодого серба зарезали в душевой. Всех мужчин поставили лицом к стене и сказали держать руки на затылке. Я стоял между боснийцем и иракцем.

Царил хаос. Пока полиция искала преступника, группа беженцев, изнуренных долгосрочной голодовкой, лежала на матрасах в телевизионном зале. Эти мужчины вместе со своими семьями вот уже на протяжении восьми лет жили в лагере, но суд все еще не вынес решения об их статусе.

Люди больше не могли выносить неопределенность и хаос. Они искали контрабандистов, перевозивших людей в Канаду или Америку. День и ночь перед единственной телефонной будкой в лагере стояла длинная очередь. Они звонили родным.

— Продай наш дом, пришли денег.

— Продай нашу машину, пришли денег.

— Пойди к отцу, попроси денег.

— Продай золотые украшения, пришли денег.

Дважды я собирался позвонить жене и сказать: «Зайди к моему отцу и попроси денег».

Я знал, что он был готов продать дом, чтобы помочь мне, но как только я дозванивался, то клал трубку: я не мог так с ним поступить.

Когда я в третий раз поднял трубку, собираясь набрать номер, по стеклу будки постучали. Группа добровольцев пыталась внести порядок в царивший хаос, организовав уроки нидерландского языка.

Кто-то из них — это была женщина — позвала меня через стекло:

— Там урок нидерландского! Ты пойдешь?

Я положил трубку и решил пойти с ней.

Ворон, каркая, пролетел над лагерем.

13. Фарс о корове

Много лет минуло с того моего первого урока, и я за это время прочитал почти все серьезные нидерландские книги, которые мне следовало прочитать.

Иногда, когда мне хочется задержаться на том или ином тексте, я пытаюсь перевести его на персидский. У меня нет читателей, понимающих этот язык, я делаю это для себя.

Недавно я перевел «Фарс о корове» амстердамского драматурга Гербранда Адрианса Бредеро — жемчужину литературы Золотого века.