Воровка

Я вслушиваюсь в странный разговор и массирую виски, которые ломит он напряжения. Как теперь выбираться?! Сразу же ведь заметят! Сил не осталось, перед глазами плывёт туман, веки столь тяжелы, что держать одновременно открытыми оба глаза слишком тяжело, чтобы продержаться еще хотя бы немного. Безразличие накатывает, мысли путаются, предметы расплываются в темные бесформенные пятна. Едва шевеля ногами, я добраюсь до сундука и, упав в него, сворачиваюсь калачиком.

— Проклятый дар! Ты забрал все силы. Из-за тебя я умру! — потянув на себя крышку, шиплю и сразу же, не в силах больше совладать с сосущей внутри пустотой, засыпаю.

Я не знаю, сколько нахожусь в беспамятстве, лишь понимаю, что слаба по-прежнему настолько сильно, что едва могу пошевелить рукой. Спертый воздух давит, обжигает легкие, если бы не небольшая щель, которую я оставила то и вовсе бы задохнулась! Затуманенные мысли ускользают, оставляя за собой темноту и спокойствие. Размеренное покачивание убаюкивает, слышатся отдаленные голоса людей. Шею саднит от неудобной позы, руки и ноги затекли, отчего мурашки неприятно покалывают, раздражая. Их хочется смахнуть, согнать с кожи, но приходится терпеть. Слишком мало места. Все что я сейчас могу — это шевелить пальцами ног, чтобы вернуть хоть какую-то чувствительность.

Запах дерева смешивается с запахом дорогих тканей. Так пахнет у зажиточных людей в их гардеробных. Мечта, а не запах. Вздыхаю глубже, провожу языком по потрескавшимся губам и прикусываю огрубевшую полоску кожи, сдирая ее.

— Вот и приехали. Смотри, даже защиту никакую не поставили. Слабая, ох слабая нынче молодежь…

Ужас пронзает тело, от сердца, которое слишком быстро стало перекачивать кровь, в ушах поднимается гул, он глушит, мешает прислушиваться, не даёт сосредоточиться, чтобы проверить, насколько я пуста, хватит ли мне сил воспользоваться даром. Медленно выдохнув, чтобы успокоиться, я сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Это ж надо было угодить в такую передрягу! Благо они еще не остановились, и если повезет, получится незаметно уйти. Проклятая слабость! Она высушивает меня, пожирает изнутри, отбирает драгоценное время, которое мне необходимо, чтобы выжить! Каждый раз, когда я пользуюсь даром, мне приходится подолгу спать, приходить в себя, убирать дрожь в пальцах и бледность с лица. Но чтоб так, пролежать в бессознательном состоянии, когда смерть стоит позади и обдает затылок своим зловонным дыханием — впервые.

Рука касается гладкой, выструганной до безупречности крышки сундука. Легкие наполняются свежим воздухом, прогоняя дурман от духоты и проясняя мысли. Призвать дар не получается. Я по-прежнему была пуста. Зато из-за никчемных попыток возвращается сонливость. Безразличие и пустота внутри затягивают в темноту, тело наливается тяжестью. От бессилия хочется кричать, рыдать, заламывая руки и проклиная свое пламя, живущее в теле паразитом, питающимся моей энергией.

— Почему так поздно? Ночь на дворе! — мелодичный голос женщины отзывается прошедшим по позвоночнику колющим холодом.

Возок останавливается. Тело передергивает нервной дрожью. Снег скрипит под сапогами мужчин.

— Не ругайся, сейчас разгрузим все, — голос одаренного слышен у самого края повозки, там, где ткань расходится на две половины, образуя выход.

— Мешки с крупой в чулан, муку в амбар, — продолжает наседать женщина, — утром разберусь, — недовольно бурчит она. — Ткани тоже в чулан. Пусть там стоят, пока о них не вспомнят.

— Давай! Спасай свое пристанище дурной! — гневно шиплю, пытаясь призвать свой дар. Мои губы плотно сжаты в одну сплошную линию, на лбу выступает пот, подбородок дрожит от усилий. — Закрой этот дурацкий сундук!

Слабое, едва заметное пламя согревает металлические пластины, сковывая в одну полосу обитые железом края. Дышать сразу становится трудно. Воздух не поступает, отчего паника поднимается волной в груди и застревает комом в горле, вызывая тошноту. Стены сундука давят, кажется, будто они сужаются, стремясь раздавить, задушить. Невольно задаюсь вопросом, что лучше попасть в руки одаренным, продлить свою жизнь на несколько дней и быть замученной под пытками или скоротать свои последние минуты здесь?

Непослушные руки быстро убирают ткань в сторону, подгребают её под колени, распределяют по краям, освобождая угол. Если повезет, я смогу незаметно сделать щель, прорезать острым металлом дерево. Будь передо мной сейчас простые люди, я бы непременно сбежала. Но одаренные — это не люди. В их живет сила, которую не стоит испытывать на себе, и вряд ли в отличие от меня, они, живя в проклятом лесу, старались ее прятать. Они приняли ее, слились с ней воедино, пользуются ей каждый день, не боясь, что в глазах промелькнет ненужный цвет или с пальцев сорвется искра.

Происходящее вокруг ускользает, крутится водоворотом, смешиваясь в непонятый гул. Я из последних сил цепляюсь за ясность мысли, стараюсь прислушиваться к разговору, но ничего не получается, все внимание и силы направлены на ровную стенку сундука, в котором вот-вот появится щель.

От легкого едва слышного скрипа дерева замираю. Перед глазами кружатся цветные пятна. Большой гвоздь с пробегающим по нему свечением выходит прямо возле моих глаз, от чего крик едва не срывается с губ. Холодные пальцы тут же ложатся на холодный металл, усиливая воздействие дара, делая дыру больше, а потом еще одну и еще. Надеюсь, что одарённые не будут ночью разглядывать едва приметные отверстия в сундуке. Я заканчиваю как раз вовремя и остаюсь не замеченной. В ушах шумит, все звуки слышны, будто под толщей воды.

— Ого! — потрясенно восклицает мужчина рядом. — Да мне одному силы не хватит перенести! Это вам не мешок с зерном.

Моя голова слегка качается из стороны в сторону. Если это он про сундук, то зря. Будь он наполнен зерном — было бы куда тяжелее. Я непозволительно худа для своего возраста. Пышными формами похвастаться не могу и вешу, как мешок с мукой.

От глухого удара, я порывисто вздыхаю и, уже ничего не понимая, окончательно увязаю в терпком беспросветном мраке.

Следующее пробуждение даётся мне еще тяжелее. Картины мелькают перед глазами, сменяются одна на другую. Звук стучащих друг об друга зубов, настойчиво приводит меня в чувство. Тело изводится дрожью. Воспоминания приходят постепенно, приливами.

Прислушавшись, я прикладываю руку к прохладному металлу. Искра огня пробегается по пластинам и легко разъединяет их. Дар отзывается нехотя, с некой ленцой, он еще не успел полностью восстановиться и продолжает пить энергию своей хозяйки.

С шумом выдохнув, я медленно приподнимаю крышку сундука и смотрю в небольшую щель. Привыкшие к темноте глаза с легкостью рассматривают выстроенные вдоль стены мешки, развешенные лук, острый перец, кисти сушеных ягод и трав, освещённые узкой полоской лунного света, от небольшого окна, расположенного под самым потолком. Помещение, в котором я очнулась, небольшое и вытянутое.

От понимания, что дар отнял у меня непозволительно много времени, к горлу подступает горечь, а к лицу приливает жар.

— Проклятый огонь! — со злостью шиплю, подтягиваю затекшие ноги к груди, и растираю пальцы на ногах. — Кыш мурашки, кыш!

Онемевшие холодные ступни потеряли чувствительность, устоять на них я вряд ли смогу. Упаду сразу же — стоит только встать. Корю себя, что проспала так долго в неудобной позе, когда жизнь висела на волоске… Мне определенно, что будет вспомнить через пару лет, когда вся моя прошлая жизнь будет перечеркнута. Но я ничего не забуду, чтобы вновь не опуститься на дно, в котором кручусь после смерти отца и стараюсь выжить.