Восход
Шрифт:
Шугаев терпеливо прослушал Филю. Он его уважал за простоту, храбрость и решимость.
— Нет, Филипп, — начал он, — арестовывать мы его пока не будем. Не горячись! Никуда он не смоется. Если арестуем, тогда этим все и ограничится. Он же авантюрист подкованный. Никого из своих он не выдаст. Хоть убей, а промолчит. И останутся после него, как после скошенной полыни, корешки. А эти корешки снова еще гуще прорастут.
— Понятно, — сдался Филя, уразумев, что сравнение Жильцева с полынью, зловредной травой, очень верное.
— Нет, не все еще тебе понятно. Может быть, и всем вам. Вот арестуй
— А если сбежит? — не утерпел Брындин. — Кто будет отвечать за него!
— Ты первым будешь отвечать. А за тобой и все мы. Значит, надо усилить наблюдение за каждым его шагом. Это, конечно, труднее, чем вести дознание… Все ли ребята верные, которым поручено за ним наблюдать?
— Мы еще их проверим, — утихомирился и Брындин.
Степан Иванович медленно шагал по комнате. Несмотря на свое кажущееся спокойствие, он сильно волновался, то и дело поправлял галстук и пальцами откидывал волосы назад. И всем нам тоже было не по себе. Каждый из нас испытывал щемящее чувство, будто под нашими ногами тлеют половицы. Слышен запах гари, но огня пока нет. А когда вспыхнет — неизвестно.
Спокойнее всех держался Брындин. Этот удалой кулачный боец плохо разбирался в тонкой политике, но хорошо знал цену своей физической силе. Возможно, он и революцию воспринимал как кулачный бой. С одной стороны враждебная стенка, с другой — стенка советская. Кто кого? То ли они нас, то ли мы их.
Степан Иванович остановился перед Филей.
— Филипп, какая твоя сейчас обязанность?
— Знаю, Степан Иванович. Надо подготовить гарнизон.
— И усилить обучение. Поручи это Михалкину. Сделайте это так, чтобы не сразу бросилось в глаза. Выделите роту подготовленных для отправки на чехословаков и дайте им понять, что не нынче-завтра им отправка на фронт. Пусть будут в боевой готовности. И еще роту или извод из комсомольцев вместе с партизанами надо срочно подготовить. Им осторожно внушите, что есть, мол, слухи, будто в одной из волостей готовится кулацкая шумиха против комбедов. Чтобы они тоже были готовы. Боков еще не приехал? Нет? Переговори с Орловым. Привлеки завженотделом Ксению Теплову. Она заведует оружием ЧОНа. Установите на телефонной станции ночное дежурство. На базаре ничего приметного нет? Ребята наши ходят?
— Ходят, — ответил Брындин. — Никаких слухов.
— Да-а, вот что! — Шугаева вдруг осенила новая мысль: — А что, если тебе, Филипп, поближе стать к Жильцеву?
— Ка-ак? — опешил, а вернее, не понял Филя. — Как быть поближе к Жильцеву.
— Ну как, как! Словом, сдружиться с ним.
Филя воспринял это как явную над ним насмешку. Филя и Жильцев — друзья! Иногда любил Степан Иванович «отливать пули». То шутя, а то и всерьез. Но сейчас от такой насмешки Филя побледнел. Он принялся ходить по комнате.
— Если я не справляюсь, снимайте с работы, — сердито сказал он. — Назначьте на мое место офицера из белопогонников. А я только отделенным был на фронте. Образования не имею. И заключил, почти угрожающе: — Возьму да махну к Чапаю!
— К
Чапаю? — удивился Степан Иванович.— Да, к нему.
— К Чапаю и без тебя найдутся люди. А что тебе говорю, это всерьез. Знаю, как вы грызетесь с Жильцевым, знаю, что он зовет тебя несоленым лаптем, а ты его — желтой собакой в очках. Но тут дело такое, Филипп. Нужно себя перебороть. Войди к нему в доверие. Заведи дружбу. Что, Филипп, молчишь?
— Я его вот этими руками… задушу! — И Филя заскрипел зубами.
Степан Иванович похлопал Филю по спине.
— Вполне верим тебе. И у Брындина взаймы силы не одолжишь. Но это будет… анархизм. Ты знаешь, что такое анархизм?
— Слыхал, — мрачно ответил Филя. — Кричат тут двое: «Анархия — мать порядка»! А какой черт порядок, если власти не будет?.. Ну ладно, Степан Иванович, обдумаю.
— Только не много думай. Вообрази, ты идешь в разведку…
— Бывал в ней, — вконец согласился Филя.
Солнце уже сходило с полдня. Базар, который был виден из окна квартиры, все еще шумел, и голоса доносились сюда. Но подводы одна за другой начали разъезжаться. Это отбывали приезжие из дальних сел и деревень.
— А что, товарищи, не сходить ли нам к Гурову в гости? — предложил Степан Иванович, когда мы ему досказали еще кое-какие подробности.
Особенно потешил Шугаева Филя своей ловлей в «ердани» бодровского председателя.
— Зачем к Гурову? — спросил Иван Павлович.
— Навестим хромого старика. Потом заглянем в его ведомство. Узнаем, как и что. Посмотрим на врагов Советской власти воочию, — пояснил Шугаев.
— Что же, дело, — согласился Иван Павлович.
— Ты как, Петр, желаешь глянуть на своих знакомых?
— Согласен, — ответил я.
— Ну, пошли!
Вошла Марья Васильевна. Она услышала последнее слово.
— Это куда пошли? — спросила она.
— В тюрьму, Машенька! — порадовал ее муж.
— Да вы что, с ума спятили? За что же?
— За грехи наши.
— Самовар готов. Чай подаю.
— В тюрьме Гуров напоит. Да ты, Маша, не волнуйся, скоро вернемся. Долго нас держать не станут.
Минуя базар, мы окольными улицами вышли к зданию тюремной конторы. Здание хорошо памятно мне еще с осени прошлого года, когда наш отряд освобождал из тюрьмы большевиков, арестованных земской управой.
Тогда в числе заключенных был и Степан Иванович Шугаев.
Глава 27
— Кто там? — раздался знакомый голос за дверью, в которую я постучал.
— Свои, Николай Петрович!
В двери приоткрылось небольшое окошечко в виде волчка, и в отверстии показался глаз.
— А-а! — произнес Николай Петрович Гуров и торопливо принялся открывать дверь. Она была на ключе, на железном засове, а сверх того на щеколде.
— Крепко живешь, Николай Петрович.
— Как же! Проходите.
Мы вышли в полутемные сени. Позади нас снова загремели засовы, запоры.
— Здравствуйте, здравствуйте! — хозяин открыл уже дверь квартиры, и мы один за другим последовали в просторное, давно обжитое помещение.
Поздоровавшись со всеми, Николай Петрович засуетился, огляделся, как бы ища, куда он усадит пять человек, да таких рослых, и крикнул на кухню: