Война сердец

Затушив остатки пламени, мужчины, что оказались добровольцами из числа горожан, разбирали завалы. Мисолину нашли быстро, но она была мертва. Рухнувшие камни и балки ударили её по голове. На затылке девушки красовалась глубокая рана — она и стала причиной её гибели.

Чтобы найти Роксану, пришлось попотеть. Но и Лусиано, и Ламберто, и Эстелла настаивали, чтобы её искали до победного. И усилия увенчались успехом: Роксану обнаружили. Выглядела она как живая, большие глаза её были широко распахнуты, на алых губах застыла полуулыбка, но сердце уже не билось. Стены рухнули на неё крайне удачно — углом, так, что она оказалась в неком подобие шалаша и могла бы остаться жива, если бы не выпила яд.

В роскошном золотом платье, вся увешанная драгоценностями, воинственная, с прямой спиной, Роксана напоминала королеву. На щеках её играл румянец. И ни тени страха на лице.

Эстелла поначалу испытала недоумение от такого внезапного конца. Но через два дня, в день похорон, увидев Роксану и Мисолину разодетыми в шёлк, красивыми и одинаковыми, как близняшки, но в гробах, Эстелла разревелась. И сама не понимала почему. Мисолину она не любила. И, глядя на неё мёртвую, продолжала ненавидеть, так и не простив ей поцелуев с Данте. Мать же Эстелла любила по-своему, хоть та над ней и издевалась. Роксана была единственным родным ей человеком. Родным по крови. Все остальные ей никто. Она чужая, лишняя в их семье, незаконнорождённая нахлебница. А теперь мамы больше нет. Эстелла никогда не отличалась добротой, милосердием и всепрощением, поэтому в данной ситуации пожалела себя.

Шокированная трагедией Берта зазвала всех разместиться в её доме. Тот был небольшой, но уютный, да ещё и Берта его облагородила, развешав всюду портьеры с вышивкой, расстелив покрывала, чехлы и салфетки с цветочками и бабочками. И на каждой полке, на каждом столике и подоконнике высились кактусы.

В доме была всего одна служанка — белобрысая маленькая мулатка по имени Флор. Та открывала дверь, когда Эстелла приходила в ювелирную лавку продавать украшения. О них сеньор Альдо так и помалкивал, и Эстеллу это пугало. После эпидемии в лавку он не вернулся, уступив место золотых дел мастеру Серхио Дасвану. А деньги, вырученные от продажи помещения, камней и драгоценностей, положил в банк под проценты.

Из животных в доме Берты и Альдо были рыбки всяческих пород, форм и размеров: рыбы-хирурги, розовато-полосатые, хвостовые плавники которых напоминали хирургические скальпели; зубастые гурами; рыбы-телескопы с глазами, круглыми, как блюдца; моллинезии, похожие на кусочки чёрного бархата, и даже хищные пираньи. Рыбок бабушка развела, потому что очень хотела какую-нибудь живность, но из-за наличия в доме двух маленьких детей (Пепе и Нанси, отпрысков Мисолины), заводить её было небезопасно. Для живности. Эстелла никогда с детьми близко не общалась, да ещё и с маленькими (старшему, чернокожему Пепе, было пять; белобрысой Нанси — три года), поэтому они представлялись ей куклами, с которыми можно поиграть. Но бабушка была права, не разведя иных животных, так как доставалось и рыбам, и кактусам. Пепе упрямо обрывал с кактусов цветки, несмотря на израненные иголками пальцы; орал, давился слезами от боли, но продолжал уничтожать растения. За это получал от бабушки увесистые шлепки, но выводов не делал. Нанси же лопала рыб, сырыми. Вылавливала их руками из аквариумов и запихивала в рот. Уже через два часа нахождения с этой «чудной» девочкой в одном доме, Эстелла мысленно пожелала Нанси сожрать пираний, доступ к которым Берта ограничила, закрыв их аквариум в отдельной комнате.

Шум в доме стоял страшный; дети творили что хотели; бабушка и служанка с ними не справлялись, а сеньор Альдо не обращал на них внимания. Джованна с семейством вернулись в «Лас Бестиас», мотивируя тем, что им не нравится город, но Эстелла мигом смекнула: сбежали они от бертиных правнуков. Те вызвали раздражение у Эстеллы сразу, хотя бабушка, Либертад, Урсула, Лупита, Флор и даже Лусиано только умилялись. Эстелла решила: не все дома либо у неё, либо у них. Она попыталась быть хорошей, притворно сюсюкая с детишками, как и положено любой «нормальной» сеньорите, но хватило её ненадолго. Когда Пепе плюнул ей на юбку, а Нанси укусила за палец, Эстелла, взбесившись, вскочила с дивана, во всеуслышание заявив, что мальчишку надо высечь хворостиной, а девчонке зашить рот нитками.

— Как так можно?! — возмущалась Берта. — Эстелла, они же дети! А дети — это наше всё, они цветы жизни. Так нельзя себя вести. Ты же будущая мать!

— К счастью, детей у меня не будет никогда! — выдала Эстелла радостно — бабушка аж чуть не поперхнулась. — Я бесплодна!

— Но... но... как же так? — огорчилась Берта. — А я жду ещё правнуков.

— Ждите дальше.

— Но ведь это ужасно, дорогая! Твоя жизнь будет несчастна. Женщина без детей — не женщина! — всплескивала руками бабушка.

— Разумеется, не женщина. По-любому мужчина! — совсем грубо ухмыльнулась Эстелла.

Давно уже не могла она понять, почему все так расстраиваются, узнав о бесплодии? Гораздо хуже заболеть чем-нибудь смертельным или потерять руку, ногу, зрение. Но не родить... Подумаешь, трагедия! Можно жить счастливо и без детей.

Взрослея, Эстелла всё глубже узнавала саму себя, свою сущность. Когда-то она мечтала о медицине, но, столкнувшись с ней, поняла: это не её. Долгие годы она внушала себе, что она хорошая и правильная и любит свою семью, но в действительности она никого не любит, кроме Данте. Всё, что она испытывает к другим — привязанность, чувство долга перед родными, обществом, моралью и ценностями, что ей чужды. Оно внушённое, приобретённое, не её. У неё душа птицы, как и у Данте. Единственное, к чему она всегда стремилась, — свобода, отсутствие границ, оков, предубеждений. Она сама себе внушила, что хочет семью. Но правда в том, что она хочет любви и ласки. И свободы. Вольной жизни. Хочет скакать на лошади бок о бок с Данте. Вот и всё. Может быть, со смертью Мисолины и Роксаны в ней что-то умерло, а, может, и наоборот, вылезло то, в чём она боялась себе признаться. У неё нет материнского инстинкта.

Это даётся от природы, также, как талант к врачеванию или склонность к кулинарии, к танцам, к шитью, к верховой езде. Можно научиться, можно прикинуться, что у тебя получается и тебе это нравится, но когда нет призвания, то его нет. Не все могут быть кулинарами, не все могут быть гуру в области права или медицины. Она не жалостливая, она не готова приносить себя в жертву. Она любит комфорт, красивые вещи, приятные запахи. Её бесят больные и голосящие люди, шум, вонь, язвы, раны на теле — ей это противно. Поэтому она не может быть лекарем. Именно по этой же причине она не может, не должна быть матерью. Дети не вызывают в ней умиления, больше раздражают. И зачем обрекать себя и ребёнка на несчастное существование? Она сама такой ребёнок, выросший в нелюбви. Она плакала от холодности Роксаны, хотела от неё ласки и заботы, но видела только равнодушие. Она думала, что это она в чём-то виновата, хотела заслужить любовь матери хорошими поступками, но поняла: тут нет её вины, как нет вины и Роксаны. Просто маме не следовало заводить детей, вот и всё. И Эстелла поняла — она очень похожа на Роксану. Если бы Пепе и Нанси были детьми Роксаны, та бы отдубасила их хворостиной. И у Эстеллы руки чесались сделать тоже самое.

Глядя в распахнутое окно, Эстелла вздохнула полной грудью. Годы идут, она взрослеет, узнаёт себя всё больше. А смерть сестры и матери — своего рода точка, конец одного этапа её жизни и начало другого. Она не всегда могла разобраться в себе, принять свою истинную натуру, без романтических и моральных бредней, вдолбленных с детства. И в эту минуту, любуясь на пурпурный закат, что разгорался всё ярче и ярче, она поняла и простила Роксану. Обида ушла, оставив сожаление о том, что время нельзя повернуть вспять. Они с мамой были похожи, а она злилась на то, в чём Роксана не была виновата. Никто не виноват в том, что у него та или иная натура. Все люди разные, и Роксана попала не в ту среду, где было её место. И потому всю жизнь была несчастной. Но она, Эстелла, будет бороться за счастье, впивать каждый миг жизни, как колибри нектар цветка. Отныне никто ей не в указ, она свободна от любых законов, принципов, преград, от проклятого общества.

В тот же вечер Эстелла от бабушки съехала, несмотря на протесты. Она вернулась в замок Рейес, да ещё и Ламберто с Лусиано с собой прихватила. Берта ни на шутку обиделась, обозвав их неблагодарными, но Эстелла в лицо ей заявила, что с маленькими детьми в одном доме жить не может — они её бесят. И запрыгнула в экипаж, оставив обалдевшую бабушку на пороге.

Эстелла предполагала, что с толкнётся с Маурисио сразу, и тот потребует объяснений её отсутствию, но в замке их с Ламберто и Лусиано встретила Чола. С порога она пожаловалась на смертельную скуку, ведь в доме остались она да кухарка. А Маурисио отправился в Мадрид вместе с Матильде и её мужем разбираться с какой-то махинацией с недвижимостью, которую провернула Матильде и сама в ней и запуталась. Так, Эстелла, Ламберто и Лусиано временно поселились в замке Рейес.

На похороны Роксаны и Мисолины пришёл весь город. Оба гроба утопали в одеяле из роз: белых и красных. И отпевание в храме Святой Аны, и похороны прошли для Эстеллы как в бреду. Она не была убита горем, но немного ошеломлена. Она автоматом принимала соболезнования, автоматом всех приветствовала, кивая головой. Данте, который мыслями ещё был в шкуре Салазара, от Эстеллы не отходил — так испугался за неё во время пожара. Эстелла, обвивая руками его шею, расплакалась, когда чёрные гробы опустили в землю. И дождь из роз полился сверху, укрывая их собой.