Война сердец

Наконец, Эстелла, скрылась в недрах комнаты. Окно захлопнулось. Данте резко поднялся на ноги, оторвав ветками часть рукава, перемахнул через забор и пустился бегом по дороге.

В мозгу набатом стучала мысль: Эстелла его больше не любит, не любит, она нашла себе другого: богатого, красивого и достойного. И она права. Зачем ей, дочке алькальда, такое ничтожество, как он? Только ему-то что делать со своей любовью?

Данте не заметил, как ноги сами принесли его к убежищу на берегу. Здесь, в этом месте он и познакомился с Эстеллой. Здесь же они впервые поцеловались. А теперь он её потерял, но без Эстеллы он не может жить и не хочет. Наверное, умереть — было бы лучшим выходом.

Река сегодня была неспокойная. Данте смотрел на неё, впав в оцепенение. Потом, не осознавая, что делает, он вошёл в воду и двинулся вперёд. Не надо было ему появляться на этот свет. Он никому не нужен, всю жизнь обречён мучиться. К чему такая жизнь? Давно надо было это сделать.

Данте остановился, когда вода дошла ему до подбородка. Если он сейчас здесь утонет, кому от этого будет хуже? Никому. Разве кто-то станет его оплакивать? Никто. Даже и не заметят.

Прикрыв глаза, Данте сделал ещё несколько шагов.

Раз.

Самоубийц хоронят вне кладбища. Прекрасно. Значит, его не будут отпевать в церкви.

Два.

Если выловят из реки. Лучше бы не выловили.

Три.

Даже магия не даёт счастья. Напротив, принесла ему сплошную беду.

Четыре.

Эстелла больше его не любит. Даже и не вспомнит о нём. Пусть будет счастлива со своим маркизом.

Пять.

Волны сомкнулись над головой юноши, увлекая его в объятия. Одинокая луна на небе светила ярко, будто горящий факел, едва касаясь краешком чёрной воды...

Комментарий к Глава 17. Ревнивцы и ревнивицы ---------------------------------------

[1] Цвет Мов — розовато-лиловый.

[2] Салонные бальные танцы 18 века.

====== Глава 18. Магия крови ======

Набрав воздух в лёгкие, Данте погрузился с головой в воду. Почти ушёл на дно. Почти отключился. Но вдруг в мозгу что-то щёлкнуло. Он же оставил Янгус в номере гостиницы! Сейчас он утонет, а она умрёт там с голоду. Нет, он не может так поступить с Янгус! Самая верная его птица, его лучший друг, единственный. И ещё Алмаз. Его тоже нельзя бросать. Надо вернуться в «Маску» и выпустить животных на волю. Они ведь никогда его не предавали, в отличие от людей, и он, он не может обмануть их доверие.

Данте стремительно подался вверх. Голова была чугунная, он наглотался воды и ила, да и тяжёлые сапоги на ногах мешали. И почему он не снял их на берегу?

Высунув голову из воды, Данте вдохнул ночной, обжигающе холодный воздух и закашлялся. Выполз за берег, цепляясь за дно руками, и повалился на траву. Хотелось тупо, надрывно орать во всё горло. Эстелла его обманула, и ему так больно, что он не хочет жить. Но и умирать не хочет.

Сегодня на небе звёзд не было, только огромная луна едва не касалась головы. Если он умрёт, то больше не увидит небо, не увидит звёзды и луну, не оседлает Алмаза и не поскачет по просторным пампасам. Не станет ни воздуха, ни света, ни запаха травы, ни свободы — всех тех незначительных мелочей, из которых состояла его жизнь. Нет, он не хочет умирать в семнадцать лет! О чём он только думал, когда полез в воду? Правду говорят — любовь лишает разума. Надо идти в «Маску», выпустить Янгус полетать, порвать все эстеллины письма, запить снотворную настойку джином и отрубиться на двое суток. Проснётся и почувствует себя другим человеком. Плевать. Плевать на какую-то легкомысленную богачку! Эстелла его не сломает, пропади она пропадом! Он пойдёт во «Фламинго» и будет развлекаться до сдвига в мозгах, вырвет Эстеллу из сердца. Все женщины — вертихвостки, и правильно делает Клем, между любовью и разумом выбирая разум. Он прав во всём.

Данте встряхнулся, словно мокрый щенок, — струи воды полетели в стороны. Ночной холод продирал до костей. Какой он идиот, надо было хоть раздеться прежде, чем лезть в воду!

Данте определил: сейчас около пяти утра. Дрожа от озноба, он встал и огляделся. Оказалось, что вылез он на другой берег. Ориентироваться на местности Данте умел превосходно, но сейчас он был близок к обмороку. И юноша побрёл вдоль реки, опустив голову и пиная камушки и ракушки.

Рассвет шатром укрыл землю. Утреннее небо оттенком напомнило Данте персик. Он заметил вдали одинокий силуэт. Это была женщина — очень полная негритянка. Сидя на коленях, она вынимала разноцветное белье из корзины и полоскала его в реке, стуча камнем и посыпая песком.

Когда Данте приблизился, женщина подняла голову, вытирая пот со лба. Сердце юноши ёкнуло. Это оказалась Руфина. С минуту она зыркала на Данте широко раскрытыми глазами, потом вскрикнула, прижав пальцы к губам:

— Боже ж ты мой!

— Руфина... — Данте кинулся вперёд, зацепился ногой за ветку и кубарем свалился Руфине под ноги.

— Осторожней, чего ж ты творишь, ты ж ведь убьёшься! Мальчик мой, Данте, это ты! Не могу поверить! И откуда ты тута взялся? — Руфина, обхватив юношу за голову, прижала его к своей безразмерной груди.

— Р-руф-фина... — заскулил Данте, точно зверёк, которому отдавили хвост, — он был на грани нервного припадка.

Глаза Руфины заволокло слезами, но это не она топилась пару часов назад, потому вела себя более адекватно.

— Мальчик мой, чего с тобой такое? Почему ты плачешь? Успокойся. Чего же ты весь мокрый-то? Ты в реку свалился что ли?

Данте выдавил некое нечленораздельное мычание.

— Какой же ты стал взрослый, мой дорогой мальчик. Как же я рада тебя видеть! Совсем ты позабыл старушку Руфину, — женщина гладила юношу по лицу, вытирая ему слёзы.

— Я... я не хотел... — пролепетал Данте. — Я... всегда всё делаю не так... только порчу людям жизнь... Прости меня, Руфина...

— Не мели всякую чушь! Чего это за самобичевания? — проворчала Руфина. — Я тебе говорила раньше-то, могу и сейчас повторить: нельзя доводить себя до такого состояния. Ты нормальный, полноценный человек, не урод, не дурачок и не прокажённый. Чего ты делаешь с собой? Ты ж попадёшь в Жёлтый дом! Смотри, ты и говорить внятно не можешь. Куда это годится? Ну всё, всё, успокойся, мой хороший... — Руфина, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимала к себе измученного юношу.

Сейчас Данте это и было нужно: чтобы его приласкали и пожалели. Дрожь в теле ослабела, уступив место дикому изнеможению, и Данте, убаюканный монотонным покачиванием, почти отключился. Руфина выжимала ему волосы, а затем принялась выжимать и бельё, складывая его обратно в корзину. Безумная боль стучала у Данте в висках, разрывая мозг на кусочки. Прикрыв глаза, юноша привалился спиной к дереву.

— Мальчик мой, тебе плохо? — обеспокоенно спросила негритянка. — Ты весь зелёный.

— Нет... всё... в порядке, Руфина, — еле слышно промямлил Данте.

— Чего-то не заметно. У тебя такой вид, будто за тобой гнались ягуары.

— А... нет... отсюда далеко до города, Руфина? Где мы находимся?

— До «Ла Пираньи» рукой подать. Почему ты спрашиваешь? Тебе надо в город?

— Угу. Я теперь там живу, — Данте понемногу обретал способность говорить внятно.

— Деточка, как же ты там оказался-то? — удивилась Руфина.

— Это долгая история...

— Тогда пойдём-ка. Надо мне уж возвращаться в поместье да завтрак господам готовить, а то они меня поедом съедят.