Война
Шрифт:
– Ругает – не то слово. – По лицу маршала скользнула горькая улыбка.
– И не только вас. Всех нас ругает.
– Да уж ясно, если наркома прислал фронтом командовать. – Павлов досадливо хлопнул себя ладонью по коленке. – Может, мне рапорт написать?
– О чем?
– Хочу объяснить, что на моем месте и Суворов ничего не сделал бы.
– Это уж точно. – Тимошенко хмыкнул. – Суворов понятия не имел ни о танках, ни о самолетах.
– А что из того, что я имею эти понятия? – Павлов приложил руку к груди. – Ведь только один механизированный корпус был укомплектован материальной частью! А авиация? Только тридцать процентов самолетов новых конструкций, да и на них еще не научились летать!
– Спокойнее, спокойнее, Дмитрий Григорьевич. – Тимошенко нахмурился.
– Все
– Как удержать, если на том же брестско-барановичском направлении против наших семи немцы бросили пятнадцать своих дивизий?! В том числе пять танковых!
– Давайте не будем сейчас заниматься арифметикой. – В голосе Тимошенко зазвучали суровые нотки. – Что бы вы ни говорили, а приграничные сражения проиграны нами. И вы как командующий оказались не на высоте положения.
– Что теперь из этого следует? – Павлов встал.
– Садитесь, – спокойно приказал ему маршал, и, когда Павлов сел, голос наркома полился мягче: – Может быть, вы будете удобнее чувствовать себя на Юго-Западном фронте?..
В это время в комнату торопливо вошел чем-то взволнованный генерал Маландин.
– Товарищ нарком, извините, что вторгаюсь без вызова… Тяжелое происшествие.
– Что случилось?
– Наши бойцы случайно застрелили начальника штаба двадцатой армии…
– Да вы что?! Генерала Корнеева?! – Маршал так смотрел на Маландина, словно тот был лично виноват в происшедшем. – Как это так – застрелили?
– У моста через реку образовалась пробка. Корнеев как раз подъехал и стал наводить порядок, – подавленно рассказывал Маландин. – А кто-то пустил слух, что это переодетый немецкий диверсант…
– Сами диверсанты и пустили слух, – негодующе высказал предположение Павлов. – И наверняка они же и застрелили! Это не первый случай, знакомый почерк.
– Вполне вероятно, – согласился Маландин.
Тимошенко помолчал, хмуря брови, потом обратился к генералу армии Павлову:
– Ну вот, Дмитрий Григорьевич, для вас пока и дело… Поезжайте в двадцатую армию, разберитесь, что там происходит, и помогите генералу Курочкину навести порядок. Об обстоятельствах гибели Корнеева доложите письменно… – Умолкнув, маршал продолжал смотреть на Павлова с какой-то трудной мыслью. Возможно, он думал о том, что не к добру Сталин интересовался вчера им. Потом Тимошенко заговорил вновь: – А тем временем решится вопрос о дальнейшем. Думаю, что вам действительно придется поехать на Юго-Западный командовать мехкорпусом.
Сразу после приезда на фронт маршал Тимошенко не торопился принимать масштабных решений. Он знал, что значительная часть сил стратегического резерва лишь только подтягивалась к намеченным рубежам, и в поисках форм лучшего применения свежих соединений маршалу еще нечего было класть на чашу весов. Он как командующий фронтом не находил пока возможным внушительно сказать какое-нибудь оперативное «да» или «нет», понимая, что на войне закон противоречия приобретает особую силу: жесточайше мстит за расхождения с истинностью в оценках, выводах и решениях. Перипетии военной стратегии, развиваясь по определенным закономерностям, превращают здесь в закономерность также свои неожиданности и превратности. Их угроза всегда теснит грудь полководца, всегда заставляет настороженно всматриваться в действия противника, чтобы угадать ложные, отвлекающие, и главные, направленные на достижение высших замыслов.
Маршал Тимошенко еще в Москве знал, что обстановка на Западном фронте крайне сложная, а наиболее угрожающая – на витебском направлении.
Витебское направление прикрывала 22-я армия генерал-лейтенанта Ершакова. Подойдя с Урала, она при поддержке авиации контратаковала войска третьей танковой группы Гота в районах Дисны и Витебска, нанесла врагу крупные потери и остановила его. Но сейчас рубежи обороны армии растянулись на целых двести километров – от Витебска до Себежского укрепрайона, а против
нее наступала огромная силища: два армейских корпуса 16-й армии Буша и оправившаяся от контрудара третья танковая группа Гота; к тому же две дивизии 9-й немецкой армии наседали на ее правый фланг.Ставка Главного командования понимала, что немцы будут вести против центра 22-й армии сковывающие наступательные действия, а основными силами нанесут концентрические удары, чтобы выйти во фланг и тыл всему Западному фронту. Именно так и начала складываться обстановка, и Ставка перебрасывала на витебское направление 19-ю армию генерал-лейтенанта Конева.
Сейчас стало ясно, что части Конева не успевают своевременно выдвинуться в район боевых действий и маршалу Тимошенко надо принять меры, чтобы сорвать замысел немецких генералов или хотя бы затормозить развитие событий. В поисках решения он собрался побывать на командных пунктах армий генералов Ершакова, Курочкина и Ташутина. Но приехали Буденный и Мехлис, и пришлось повременить с отъездом, чтобы провести заседание Военного совета фронта.
Генерал-лейтенант Маландин, водя указкой по огромному, распятому на стене полотнищу карты, пересказал последние предписания Ставки Главного командования, которая требовала от войск Западного фронта изматывать противника в междуречье Березины и Днепра, не допускать его прорыва на север и восток, создать вдоль Днепра оборонительную линию и обеспечить развертывание на ней подходящих с востока стратегических резервов.
Все внимательно слушали Маландина и смотрели на карту. А Мехлис еще успевал бросать озабоченные взгляды то на маршала Тимошенко, то на его генерал-адъютанта Белокоскова. Что-то явно беспокоило армейского комиссара первого ранга – всегда неуемного. В своих поступках он часто бывал крут, бескомпромиссен и категоричен. Случалось, если человек приглянулся ему своими деяниями или даже только высказываниями, Мехлис тут же возносил его и, если это было в его власти, наделял большими полномочиями; а уж если не пришелся по сердцу, а тем более допустил промашку или, не дай бог, проштрафился – был к нему беспощаден до предела. С Мехлисом считались, зная, что Сталину нравилась его напористость и предприимчивость, но иных удручала жестокость характера армейского комиссара.
Когда Маландин закончил доклад, Мехлис тут же обратился к Тимошенко:
– Товарищ маршал, я получил указание Иосифа Виссарионовича… Военному совету поручено определить круг лиц командного состава Западного фронта, виновных в потере управления войсками… Речь идет о руководстве и командирах соединений…
– Я сейчас не готов заниматься этим, – после напряженной паузы суховато отозвался Тимошенко. – Мне надо побывать на командных пунктах армий. Да и вам…
– Что прикажете доложить товарищу Сталину? – с подчеркнутым спокойствием, в котором прозвучал скрытый вызов, спросил Мехлис.
– А что хотите, – с неожиданным равнодушием ответил Тимошенко. – Вы получили указание, вам и докладывать.
– Ну что ж… Никогда не уклоняюсь от ответственности! – В голосе Мехлиса холодность просквозила более явственно, чем это можно было допустить в разговоре с наркомом обороны. И тем не менее он продолжал с той же скрытой взвинченностью: – Но я должен напомнить вам…
Тимошенко взмахом руки заставил его умолкнуть. Под натянутой кожей сумрачного лица маршала шевельнулись желваки, и казалось, что не миновать острого разговора. Однако маршал заговорил спокойно, будто демонстрируя этим спокойствием свое превосходство в чем-то:
– Между прочим, товарищ армейский комиссар первого ранга, мы сюда тоже партией присланы не в бирюльки играть и перед партией в ответе за каждый свой шаг.
– Ну, разумеется, товарищ маршал. – Мехлис досадливо поморщился. – Я хотел…
Тимошенко опять перебил его:
– И если вы будете по поводу и без повода подчеркивать, что вы больше ответственны перед партией, чем другие члены Военного совета, нам с вами будет трудно.
– Товарищ маршал, кто же спорит?! Я просто хотел напомнить, что прокурор не даст санкции на арест кого-нибудь из генералов, пока постановление об этом не утвердите вы как народный комиссар обороны… Ведь главное слово за вами…