Вперёд в прошлое

И старуха моя разрыдалась окончательно.

– Прости, если что не так было, – сказал я дрогнувшим голосом. – Все-таки прожили мы с тобой хорошо.

– Береги себя, – сказала она, – обо мне не беспокойся и, главное, возвращайся с победой.

В десять утра на станции Реутово мне нацепили на грудь № 184, и я стартовал...

Придя в себя после первого потрясения, я увидел, что справа от меня, слева, спереди и сзади шли еще мои сослуживцы и много других сотрудников, с которыми я раньше не был знаком. Каждый из них имел свой номер на груди.

– Вы не устали? – спросил я у №12, когда мы прошли восемь метров.

– Пока держусь.

– А я буквально валюсь с ног...

– А вы крепитесь, старина, – подбодрил меня №12. – Говорят, что скоро наступит второе дыхание...

– Да, – ответил я. – И, кажется, последнее...

Около трех часов дня, когда мы вошли в лес, упал на снег № 200. Упал как подкошенный и умолял нас бросить его, а самим продолжать движение...

– Жене моей скажите прощальное слово, – хрипел он, – и передайте кольцо...

Мы подняли его, сделали ему искусственное дыхание, привязали к №95 и тронулись дальше...

Однажды на рассвете неожиданный рывок совершил № 70.

– Куда вы? Куда вы? – закричали мы.

– Мне необходимо быть дома в пятницу! – бросил он. – У жены день рождения!

Бедняга, видимо, потерял счет времени, потому что уже было воскресенье. Недели три еще его сутулая спина с №70 маячила перед нами, служа своеобразным ориентиром, но потом и она скрылась за деревьями. Мы продолжали идти вперед, невзирая ни на какие трудности...

– Когда вы получили последнее письмо из дома? – спросил меня № 50, ожесточенно работая палками.

– Очень давно, – ответил я грустно, отталкиваясь что было силы. – Жена пишет, что дома все хорошо. Она уже на пенсии. Внук пошел в школу. В городе провели метро.

– Да-а! – мечтательно произнес № 121. – А у нас уже, наверное, лето... Жара небось стоит... Птички поют... – И он смахнул слезу.

№ 92 до кросса был профессором математики и убежденным холостяком, но, впрочем, большим любителем женского пола.

– Здесь, кажется, неподалеку проходит женский кросс, – шепнул он. – Может, порезвимся, если ветра не будет... Потом нагоним, а?

– Это неспортивно по отношению к другим, – сказал я.

– Ну, как знаете, – буркнул он и начал бриться...

Больше я его не видел. Правда, № 13 уверяет, что слышал ночью чьи-то крики о помощи. Все может быть. Не исключено, что профессора задрали волки...

Пронеслись годы. Когда я после кросса вернулся домой, старуху свою я не застал, а на столе меня ждала ее записка: «Милый! Меня забрали на соревнование по бобслею. Никто не знает, что такое бобслей, но подозреваю, что это что-то женское. Прощай навсегда!»

* * *

Однажды я отметился и в «Рогах и копытах». Была опубликована такая моя заметка: «Недавно на международных спортивных соревнованиях в итальянском городе Турине выдающегося успеха в беге на 800 метров добилась дотоле неизвестная спортсменка из г. Ижевска Надежда Пыжова. Она установила мировой рекорд. Врачи утверждают, что столь блестящего результата спортсменка добилась благодаря влиянию положительных эмоций. Дело в том, что за несколько минут до старта ей сообщили, что в Ижевске у нее родилась дочь».

Во время концертных выступлений «Рога и копыта», «Фразы», «Бумеранг» озвучивались Виктором Веселовским, Ильей Сусловым и Виталием Резниковым в традиционном вступительном «докладе». Я помню, как зал буквально умирал от хохота после одного из «Бумерангов». Веселовский зачитывал отрывок из присланного произведения: «Похолодало. Пассаты поглаживают прерии. Перекликаются птицы. Победителями проходят пантеры... Плямс! Пантера подмяла Педро». После этого Веселовский говорил: «Мы ответили: «Прочитали присланные перлы. Почему постоянно «п»? Поиск? Прием? Переслали поликлинике. Пусть подумают. Плямс! Привет Педре».

Однажды Марк Розовский принес в редакцию небольшую рукопись. Она называлась «Бурный поток». Это была классная пародия на произведения «почвенников». Так мы между собой называли активных идеологов социалистического реализма, от произведений которых явно несло ксенофобией и славянофильством. В версии Розовского автором «Бурного потока» был Евгений Сазонов. Так возникла многолетняя «сазоновщина» – еженедельные пародийные публикации в стиле Евгения Сазонова. Впоследствии многие из нас становились авторами этой рубрики. Появились стихи в духе Сазонова. Владимир Владин даже написал изумительную «Биографию Евгения Сазонова»...

Особое место в газете занимали стихотворные пародии Александра Иванова на произведения известных поэтов. Пародии были едкие, жесткие, с политическим подтекстом и невероятно смешные. Кое-кто из «продернутых» поэтов после публикации пародии не подавал Саше руки. Но были и такие, которые сами приносили ему свои сборники и отмечали стихи, достойные пародии, – популярность Иванова буквально зашкаливала, и при помощи Сашиных пародий даже малоизвестные поэты становились более известными.

Я не люблю копаться в деталях личной жизни моих друзей и не собираюсь сообщать какую-то «желтую» тайну, но всем была известна алкогольная зависимость Сан Саныча, которая, в конце концов, привела его к безвременной смерти... Хочу привести один эпизод. В московском Театре эстрады проводился литературный вечер «Клуба 12 стульев». Зал был переполнен, а в первом ряду сидела вся комсомольская элита во главе с первым секретарем ЦК ВЛКСМ Борисом Пастуховым. Естественно, что все мы были под некоторым напряжением – не сболтнуть бы чего-нибудь излишне острого. Все выступающие восседали на сцене за столом, в центре которого находился ведущий – Виктор Веселовский. Все трезвы, как стеклышки. Кроме Иванова, который никак не мог восстановиться после своей свадьбы, состоявшейся за два дня до этого вечера. На вопрос, в порядке ли он, Сан Саныч сказал, чтобы мы не волновались, что он прочтет лишь одну пародию на Василия Федорова, которая в его памяти навечно. Надо заметить, что эту пародию знал наизусть не только он, но и каждый из нас, и добрая половина зрительного зала. Это была самая лакомая пародия Иванова на стихотворение Василия Федорова про «груди белые». Вечер проходил с большим успехом. Главные комсомольцы скромно улыбались и аплодировали. Веселовский представил Иванова. Тот не очень твердой походкой подошел к микрофону на краю сцены, пошатнулся и, чтобы не упасть в оркестровую яму, схватился за микрофонную стойку. Видимо, его закоротило, потому что Саня отдернул руку и испуганно закричал голосом, не вызывавшим сомнения в нетрезвости поэта-пародиста («поэта-паразита», как он сам себя называл): «Она меня ударила! Гадина!» Зал ахнул, а в первом ряду многозначительно переглянулись. Желая спасти ситуацию, Веселовский, обращаясь к первому ряду, сказал: «Войдите в положение Александра Иванова – у него позавчера была свадьба». Иванов, указав пальцем на Веселовского, зычно рыкнул: «Продал, сволочь!» После этого он начал читать пародию: «Я не знаю сам, что делаю. Вы, надеюсь, мне поверите. Ослепили груди белые, расположенные спереди...» На этих словах он запнулся и стал вспоминать, что дальше: «Ослепили груди белые... Ослепили груди белые... Я сначала попробую... Я не знаю сам, что делаю. Вы, надеюсь, мне поверите. Ослепили груди белые, расположенные спереди... Ослепили груди белые... Ослепили груди белые... Забыл все к чертовой матери!» И он, пошатываясь, ушел за кулисы. Кое-как все успокоились, и вечер продолжился. Аркадий Хайт, сидевший от меня справа, прошептал мне на ухо: «Если бы Саня упал в оркестровую яму, вечер бы назывался «Концерт для Иванова с оркестром». А сидевший слева Владлен Бахнов добавил: «Я знаю, как будет называться рецензия на наш вечер в газете «Правда». «Как?» – поинтересовался я. «Халтура вместо пошлости», – сказал Владлен. Хайт расхохотался и упал со стула. Но в итоге все обошлось...

Обходилось и после более серьезных «выходок» «Литературной газеты». Газета была, пожалуй, самой читаемой из тогдашней советской прессы вплоть до начала периода перестройки. Критические статьи и литературоведческие исследования отличались высоким профессионализмом и объективным анализом явлений прошлого и настоящего. «Литературной газете» многое позволялось. Сдерживать прибой свободы привычными диктаторскими методами уже было невозможно. «Железный занавес» приоткрывался все больше и больше, приходилось считаться с мнением «капиталистического Запада». И «ЛГ» стала своеобразным «свободопроводом». Разумеется, исходящий поток подвергался фильтрации со стороны власти точно так же, как и фильтровалась проза и поэзия журнала «Юность». Но все-таки дышать стало легче. Своеобразным и надежным щитом был главный редактор Александр Борисович Чаковский – человек идеологически надежный, лауреат Сталинской премии, автор знаменитого романа «Победа». Он сознавал свое предназначение и, с одной стороны, сдерживал чересчур активные проявления свободолюбия, но, с другой стороны, умело обходил расставленные цензурные капканы. У Чаковского был жесткий, но умный и опытный заместитель – Виталий Александрович Сырокомский. Ему можно было что-то доказывать, пробивая порой довольно спорные с точки зрения идеологии публикации.

'I`ao "eth'a`e`i^u'e ~N`a'i ~N`a'i^u:...

Любимую у читателей шестнадцатую страницу на заседаниях редколлегии умело и небезуспешно отстаивал Виктор Веселовский с двумя основными помощниками – Ильей Сусловым и Виталием Резниковым. Илья Суслов до прихода в газету работал на технической должности – заведующим редакцией журнала «Юность» еще при Валентине Петровиче Катаеве, и сомневаться в его прогрессивных взглядах не приходилось. Виталий Резников до прихода в «Литературную газету» служил официантом в «Национале», в «Москве», в «Советской», а иногда, как он сам говорил, «за высокий профессионализм» его приглашали обслуживать высокие банкеты в Кремле. На эту тему однажды едко пошутил Морис Слободской, сказав про Резникова: «Единственный случай, когда человек – одновременно и из «половых», и из «органов». Параллельно Виталий писал острые и остроумные заметки в «Комсомольскую правду» и в журнал «Смена». Обожал и досконально знал мировую оперную и симфоническую музыку.