Всадники

— Ты все о нем знаешь, — ответил Урос

— Что он пытался тебя убить, да. Но почему он хотел это сделать?

Турсен был прав. Урос ничего не сказал о подоплеке дела и о том, что двигало саисом. Случайно ли он забыл об этом поведать или сделал это преднамеренно?

— Мокки хотел получить коня, — пояснил Урос, — вот и все.

И Турсен прикинул: может быть. Бедный саис и такая лошадь… Большие возможности. Но Мокки? Простодушный, верный и лучший из всех саисов в мире. Он вырос у него на глазах.

— Зачем же ему нужно было тебя убивать? — спросил Турсен вновь. — Ему нужно было просто вскочить на Джехола и умчаться прочь.

— Он боялся, что люди немедленно сочтут его за вора, — возразил Урос. — С моей смертью конь принадлежал бы ему по праву. Я продиктовал писарю завещание.

— Ах, вот оно что, — ответил Турсен. — И ты отдал Мокки эту бумагу?

— Нет. Я хранил ее у меня под рубашкой.

— Ах, понятно, — сказал Турсен вновь, — и Мокки это знал?

Урос кивнул.

— И тогда он сразу же попытался тебя убить, чтобы забрать с собой это завещание?

— Нет, — ответил Урос. Он не хотел больше говорить ни слова, но все же добавил. — Низкая кочевница подстрекала его к этому.

— Ага. Но ты сам подобрал ее по дороге, не так ли? Что, она была тебе очень нужна?

— Не мне, — буркнул Урос. — Мокки хотел ее.

— Хватит! — воскликнул Турсен. — Достаточно! Теперь я знаю все!

Турсен положил голову на кулак. Но не для того, чтобы все обдумать, нет. Он старался скрыть бушующую в нем злость. Он стиснул зубы.

«Больница, да… это я понимаю, — проносилось у него в голове, — тут на карту была поставлена его честь… Но вот потом… Потом он просто играл, играл всем, своей душой, жизнью… Он сам выбрал этот страшный путь через горы. Он хитро соблазнил саиса конем, и испортил его душу тоже. А как сообщницу в своем деле он взял себе эту девку, подобрав ее на одной из горных троп».

Турсена задрожал от гнева.

«А я? Я все это время горевал о нем, как последний дурак, мучился и упрекал себя. Каждый день я оплакивал его, боялся, что он погиб. В то время как он — тупой и упрямый, — не понимая, что такое настоящее достоинство, думал только о том, как бы сделать так, чтобы люди забыли о его поражении. Избалованный, хвастливый и жестокий ребенок, которого надо наказать, вот кто он такой!»

Турсен посмотрел на свой пояс, потом на пояс Уроса, кивком головы показал на его плетку и сквозь стиснутые зубы приказал:

— Дай сюда!

Урос повиновался. Он не мог противиться, хотя и понимал, что отец решил отхлестать его. Турсен обхватил ее гладкую рукоять. Наконец-то! Он не ударил Уроса сразу, он ждал пока его гнев хоть немного уляжется, чтобы наказание не выглядело, как срыв старого человека, но было спокойным и весомым. Он взглянул Уросу в лицо и не нашел в нем ни капли страха, — напротив, тот, вцепившись руками в подушки, смотрел на отца нетерпеливо, и всем своим видом, казалось, кричал: Бей! Ну, же! Ударь скорее, чтобы я знал, что мне делать дальше!

«Опять он хочет меня убить, — с болью подумал Турсен, поворачивая рукоять плетки в руках, — или просто приготовился перенести удар молча?»

Он посмотрел на сына снова и решил:

«Если я ударю его, все будет кончено между нами. Я думал, что потерял его навсегда, а он вернулся. Но больше Аллах не сделает мне такого подарка».

Турсен опустил голову ниже, словно пытаясь разглядеть что-то на концах плетки, пропустил кожаные ремни между пальцами и, помолчав, сказал:

— Действительно, тут еще четко видно то место, куда ты привязывал камень, чтобы убить безухих собак.

Урос охнул и закрыл лицо руками… И отец, и сын молчали долгое время.

Наконец Турсен поднялся, подошел к Уросу, положил руку ему на плечо и между делом бросил плетку ему на колени.

— У меня больше нет моей, — сказал он ему. — Ты не заметил?

— У меня нет права, спрашивать тебя о причинах, — ответил Урос.

— Это так, — согласился Турсен, — но сейчас самое время, чтобы я рассказал тебе о них. Я решил, что не имею больше права носить мою плетку, после того, как забил ею до смерти одного из лучших и послушных коней.

— Как? Ты? — прошептал Урос и вздрогнул.

— Да, я, — кивнул Турсен. — Я сделал это пытаясь наказать самого себя, за свою собственную вину.

И четко проговаривая каждое слово, он добавил:

— Послушай меня, Урос. Если человек, ослепленный страстями, совершает несправедливость, какой бы страшной она не была, но затем, перед лицом милосердного Аллаха, признает свою вину и корит себя, и раскаивается, и пытается, если это только возможно, все исправить, — тот может считать себя человеком и не опускать головы. Но тот, кто планирует преступление хладнокровно, а затем и совершает его, тому нет прощения, и даже раскаявшись, он должен стыдиться самого себя до конца жизни.

А теперь, Урос, подумай хорошо над этими словами. Потому что судьей будешь ты, и приговор будешь выносить тоже ты.

— Я? — воскликнул Урос.

— Да. Я передаю тебе все мои права в этом деле.

— Почему ты не хочешь рассудить сам?

— Потому что если бы я даже целый день слушал то тебя, то Мокки, — но, все равно, думаю, что лишь ты один знаешь всю правду.

— Правду…

— Когда примешь решение, дай мне знать, — закончил Турсен, вновь сел и закрыл глаза.

Урос наполнил пиалу чаем, отпил пару глотков, и отставил ее в сторону.

«То, чего я хотел добиться, — размышлял он, — я добился. И даже больше. Какое мне дело до правды и справедливости? Да что это вообще такое?»

Он прислушался к монотонному бормотанию фонтана. Прошло много времени. Культя заболела и он сел чуть по-другому, выставил ногу в сторону и подождал, пока боль стихнет. Затем он скрестил ноги снова и сказал:

— Хорошо. Пусть его приведут.

Он так ничего и не решил.

Ключ со скрипом повернулся в замке и в просвете двери возник Аккул.

— Пришел час суда, Мокки, — крикнул он.

Чтобы встать, саису пришлось с силой оттолкнуться руками от пола, так слабо он себя чувствовал. У него закружилась голова. Но взглянув на Серех, которая от страха вцепилась себе в косы, он почувствовал себя вновь сильным и спокойным. Только бы защитить ее и ободрить.

— Не нужно бояться, — сказал он ей. — Зовут только меня.

— Ах, не подходи ко мне! Не подходи близко! — закричала на него Серех, пятясь назад и размахивая руками. — Сохрани свою неудачу, лишь для себя одного! Ты достаточно принес мне несчастий и сглазил меня! О, почему нельзя вычеркнуть из моей жизни день, когда я с тобой познакомилась!