Все еще я

– Смотри не заплачь.

– Ну, на маньяка это не похоже, скорее всего…

– Я сам разберусь, – сказал я, выхватывая письмо из его рук.

– Для этого тебе придется посетить школу.

– Я не думаю, что это как-то связано со школой, – дрожащим от волнения голосом проговорил я. – Что, если это…

– Да что ты так перепугался? Это всего лишь наивный стих, его явно школьник писал.

– Надо выяснить, кому это принадлежит, пока я не сжег все к чертовой матери, – кричал я Сэму по пути в гардеробную.

– Хе-хе, «рукописи не горят»!

Я решил, что больше в жизни не надену эту серую, убогую школьную форму, поэтому второпях натянул на себя черные джинсы с рваными коленками, футболку с очень большими вырезами по бокам и какой-то кричащей надписью и высокие зауженные у щиколотки черные кеды. Сорвал с манекена первую попавшуюся кожаную куртку, которая так сильно обтянула мою грудь, так что я не стал ее застегивать. Ворот ее был оторочен драгоценными камнями в виде шипов – это был подарок от моей старшей сестры на семнадцатилетие. На голове у меня была новая стрижка, которую сделала мне Эшли, выбрив часть затылка и оставив большую часть волос спереди.

– Ну что, «хичкокнутый», с чего начнем наше расследование? – Сэма явно забавляла ситуация, и еще сильнее будоражила его сознание моя еще юношеская стройность в этой дорогой гламурной одежде.

После того, как мы спустились в зеркальный вестибюль гостиницы, я, недолго думая, нашел швейцара, который передал мне то письмо, но тот лишь сказал, что его доставил сюда курьер неделю назад. Это совершенно обрубило все мои надежды на поиски хоть какой-то вразумительной зацепки. Письмо было написано. И написано так, чтобы я не смог узнать адресанта.

Когда мы вышли на улицу, я вдруг заметил, что в машине Сэма сидит еще пара человек:

– Это еще кто такие?

– Думаешь, ты единственный, с кем у меня особые отношения? – пихнул меня в бок Сэм, подталкивая к машине.

– Я могу поехать на «Мустанге».

– А это не его сегодня забрал эвакуатор за то, что ты проигнорировал все штрафы? Или поедешь на такси?

Облепленный, точно мухами, со всех сторон друзьями Сэма, я думал о письме, вспоминал те страшные дни моего детства, когда получал записки от своей матери, которые наш дворецкий приносил мне в конверте на серебряном подносе. Она писала мне перед тем, как собиралась навестить своего «мальчика». Иногда это были стихи, иногда любовные поэмы, иногда просто выписки из журналов с каким-то описанием мужской красоты, которое явно подходило моему образу. А порой это выглядело так извращенно, что я с истерией разрывал ее корреспонденцию в клочья от стыда и мысли, что это писала мне родная мать.

Кому бы ни принадлежало письмо, он будет сожалеть о том, что заставил меня вспомнить о прошлом. О той его части, которая языками адского пламени сожгла меня заживо, и пепел которого я похоронил под надгробной плитой склепа семьи Драфт.

– Юкия, если этот аноним писал чернилами и пером, то руки у него должны быть в чернилах, таких сине-черных подтеках, которые не отмываются, – сказал один из парней, сидящих справа от меня. Кажется, его звали Джимми, – и еще видно, что почерк каллиграфический. Это значит, что он или она постоянно этим занимается.

– И что, я как маньяк буду бегать по школе и смотреть всем на руки?

– Я думаю, тебе никто не откажет, – усмехнулся Сэм.

– Да я тебя умоляю! У кого угодно руки могут быть испачканы чернилами, к тому же в школе есть кружок по каллиграфии.

– А ты откуда знаешь, что он там есть?

– Ну, попал я как-то туда. В общем, меня выгнали с урока, когда я начал попивать чернила соседа…

Раздался оглушительный смех всех четверых пассажиров машины.

– Да, очень смешно, я был не в себе!

– А сейчас ты уже что-нибудь принял? – парень, сидящий слева от меня, развернул мою голову к себе и пристально посмотрел в глаза.

– Не надейся там что-либо разглядеть, у него самые камуфляжные глаза из всех, что мне приходилось видеть, – заявил сардонически Сэм.

– Я вообще не понимаю, чего ты так завелся? Ну, прочитал ты стих, да и пускай, – говорил Джимми, читая стихотворение. – Это мне напоминает хороший секс и совершенное отсутствие хоть малейшего представления о том, с кем он был.

– Чему ты учишь Юкию? – рявкнул на него Сэм.

– Твой Юкия сам кого хочешь научит. Да, Юкия?

– Я знаю, что сделаю. Наделаю тысячу копий и раскидаю по всей школе. Думаю, это не оставит автора равнодушным.

– Удачи тебе, Юкия! – кричали мне все вслед, когда я наконец вывалился из машины Сэма, весь истисканный этими парнями.

Мне было не очень приятно снова оказаться перед грубоватым зданием школы из красного кирпича. После недолгих препираний с охраной, которая не хотела впускать меня из-за моего внешнего вида, я направился к копировальному автомату.

Из-за отсутствия малейшего опыта обращения с подобными машинами, мне пришлось попросить проходящих мимо школьников помочь напечатать копии.

– Зачем так много? – недоумевали они, посмеиваясь.

– Я хочу, чтобы вы мне помогли найти того, кто это написал, – сказал я, протягивая им одну из сотен копий, произведенных этой машиной.

Написанное явное не произвело на них должного впечатления, поэтому их лица с выражением безразличия начали растягиваться в улыбке.

– А ведь ты хочешь опозорить этого человека на всю школу.

– Давно не было такого фана, – запрыгала в восторге девушка, вытаскивая из аппарата пачку листовок, – я раскидаю это по ящикам в кампусе девочек.

– А во время перемены я скину пару сотен прямо из окна третьего этажа во двор сада, – сказал коренастый парень в очках с толстой оправой.

– Какие вы милые ребята, – ванильно промурлыкал я. – И что бы я без вас делал?

– Ну, наверное, работал бы почтальоном.

В предвкушении веселого дня они, громко смеясь, отправились с листами отксерокопированного стихотворения исполнять задуманную месть.

Я же, в свою очередь, начал втыкать листовки во все места, которые только попадались мне на глаза, в кампусе для мальчиков.

На перемене, как обычно, поток школьников рванул в коридоры, то и дело натыкаясь на разбросанные по всем углам листовки со стихом. Не было почти ни одного школьника, который бы не прошелся ногой по листовке или не поднял ее, прочитав, или не скомкал и не запустил бы в своего соседа. Даже учителя, недоумевая от устроенного в школе беспорядка, поднимали стих и читали его. Неожиданно во время перемены, когда большая часть учеников пошла во двор школы, с третьего этажа на их головы посыпались листовки.