Встреча с чудом

Ехали не быстро, и Славка при свете уже могла приспосабливаться к прыжкам нарт.

Пробирались к угрюмому, заваленному снегом Удоканскому хребту. Здесь тайга не была пышной и густой. Холода мучили деревья, обгрызали ветви. На лиственницах они были редки и скрючены, обросли мхом.

Нарты часто плыли по глубокому снегу. Задние серые олени, открыв рты, пыхтели Славке в уши, касались мордами ее головы. Она оглядывалась и видела ветвистые, точно обросшие коротким мхом, замшевые рога, на тонких, проворных ногах мелькали широкие черные копыта. Они натерлись о снег и блестели, как новые галоши. Анатолий махал ей, что-то кричал. Она улыбалась, кивала, и ей хотелось перебежать к нему на нарты и ехать долго-долго. Весь день. И даже несколько дней.

Ее белые олени с красивыми черными глазами, похожими на Асины, иногда бросали ей в лицо ошметки снега. У ее оленей были палевые, блестящие копыта. «Белый олень! Белый олень!» — радостно повторяла она про себя. С передних нарт пахло по морозу трубкой каюра.

Тайга тянулась очень дикая, без следов человека. Иней на ветках был такой длинный и твердый, что вся тайга будто обросла стеклянными шипами. Они сверкали на солнце.

Выехали на речку и понеслись по льду. Нарты подпрыгивали на кочках, раскатывались на поворотах боком. В лицо Славки клубился парок из горячих оленьих ноздрей. «Что такое любовь?! — спросила она себя. — Это дружба и плюс еще что-то. А что?» Нарты резко накренились, и Славка покатилась в сугроб. Снег набился в рукава, хлынул в пылающее лицо, залепил глаза. Славка поднялась. А к ней уже бежал Колоколов.

— Не ушиблась?

— Нет, наоборот! — закричала Славка и тут же засмеялась над нелепым ответом. Она хотела сказать: «Нет, мне весело! Мне хорошо жить! Я рада видеть и тебя, и оленей, и тайгу, и маленького каюра, быстрого, как олень!»

Колоколов стряхивал с нее меховой рукавицей снег. Он даже присел и обмел ей унты. А она стояла неподвижно и смотрела на белых оленей, но сама видела только его, озорного, веселого. И вдруг она вздрогнула: от мороза с гулом лопнул лед. Трещина со свистом, как черная молния, распорола реку поперек.

И снова неслись нарты, и неслись по снегу рогатые синие тени оленей. С обрывистых берегов склонялись, валились через речку друг на друга осины, березы. Летом они бороздят ветвями текущую хрустальную воду. А сейчас эти обвисшие ветви вмерзли в лед. Иногда упряжки пролетали под ними, как под снежным сводом. С него сыпались прозрачные звездочки мороза.

Славку восхищал молчаливый каюр. Маленький, ловкий, неутомимый, он то мчался верхом на нартах, то легко взбегал на сопку, таща за собой оленей, то хватал их и, утопая в снегу, сводил с крутизны. И все это без всякого напряжения. Даже дыхание его было спокойным и размеренным.

Остановились на перекур среди старой гари. Кругом пологие сопки на много километров были утыканы черными, обгорелыми стволами. Печальны и мертвы были снежные просторы, покрытые темным ковром, — это густо и высоко разрослись кусты голубики. На них к осени синеют несметные россыпи ягоды. Сюда слетаются рябчики и куропатки. Вот и сейчас неожиданно поднялась стая белых, чернохвостых куропаток.

Колоколов показал Славке вмятины волчьих следов, ровный пунктир лисичкиных пятачков-следов. И тут Славка поняла, что эта глухая, северная тайга полна затаенной жизни. Здесь обитают медведи, в чащах таятся рыси, проносятся стада диких оленей, волки рвут сохатого.

«Эк, занесло меня куда! — подумала Славка. —: И не гадала, не чаяла увидеть этакое!»

Промчались через теплую падь. Здесь вскипали два горячих ключа. Пар валил от них, как от паровоза. Ручей прожег узенькие извивы ущелья в метровых наледях. Ели вокруг него так заросли инеем, что между ветвями не осталось пустот. Деревья стояли шатрами из снега, сквозь твердый куржак едва угадывались ребра сучьев. У плакучей березы свисали до земли не космы тонких ветвей, а ниспадали сплошные снежные потоки. Березы походили на плотные клубы пара. И вся роща вокруг ключей всплывала недвижными белыми клубами. Славка ахнула в душе...

В сумерках приехали в стадо. Здесь, у подножия гольцов, олени рыли копытами снег, добывали ягель. Всюду виднелись ямки, замусоренные бледно-зелеными, почти белыми обрывками мха. Между лиственницами бродило много оленей с колокольцами и с калабашками. Грозно хоркали самцы, коротко мычали самки. Но основное стадо паслось где-то в тайге.

Около огромного камня стояла зеленая палатка. В ней жарко топилась печь. Высунувшаяся в дыру труба не громко, но мощно гудела, из нее вырывались искры и дым.

Старый оленевод Иван Филиппович охотничьим ножом дробил окаменевшее масло, бросал его в миску.

Славка разделась. И опять маленький, молчаливый каюр приволок стеклянно-звякающий мешок.

У зеленой плотной палатки были две белые полосы. Они вместо окон пропускали свет.

Вблизи Удоканский хребет был еще угрюмее. Совершенно мертвый, он дышал ледяным холодом.

К ночи разыгралась пурга, ветер сек по палатке жестким, мелким снегом. Тайга угрюмо шумела. Шум перекатывался волнами, то ослабевая, то усиливаясь. Ветер сотрясал палатку, тугое полотно ее пузырилось, вдавливалось, по ней дробно стучал снежный дождь.

Зажгли свечу, поставили в банку на столбик. В палатке было уютно и тепло. Печка распалилась докрасна, трещала, будто раскалывалась.

Макая хлеб в растопленное масло и прихлебывая чай из большой миски, старик оленевод рассказывал одну из бесчисленных таежных историй:

— Камень этот нехороший. Давно было. Шибко бедный эвенк жил. Олого звали. Вот он раз пошел ловушки проверять. Мальчонку взял...

Ревет буря. Но не зловещим кажется Славке голос ее. Мерещится в шуме какая-то непонятная радость.

— Шибко есть хотели. Увидели зайца. А ружья нет. Так беден был, что ружья не имел. А заяц шмыгнул вот под этот камень, — оленевод потыкал в полотняную стенку. — Ругался Олого, сердился. Дыра большая, мальчишка мог пролезть. Отец и крикнул: «Лезь!»

Славка слушает историю, слушает хлопанье палатки, пьет чай, смотрит на Колоколова и почему-то тихонько смеется. Ее обмороженное лицо с черными пятнами на щеках горит в тепле. Все тело сладко ноет от усталости. И внезапно смех ее переходит в смачный зевок. Теперь беззвучно смеется уже Анатолий.

— ...И только он залез, скала треснула, медленно осела, большая дыра стала щелкой. Из-под скалы глухо кричал мальчишка. Значит, под скалой было пусто, его не придавило. Он только не мог вылезти...

Славка и Колоколов слушали оленевода, и глаза их были испуганными.

Среди шума тайги раскатился глухой удар, будто ахнули из пушки. Через минуту еще два раза грохнуло. Славка насторожилась. Колоколов шепнул:

— Это в сухостое буря валит подгнивших великанов.

— ...Закричал старик, камень толкает, хочет сдвинуть. Да разве сдвинешь? Вот какой он! — Хрипит трубка рассказчика. — Ножом стал землю рыть, нож о камни сломался. А мальчишка глухо кричит, будто камень кричит. Весь день бегал старик вокруг камня, стучал по нему кулаками, руки разбил, от крика охрип. И сынишка его кричал, но все тише и, тише, будто уходил все дальше, дальше. Бросился старик на колени, стал землю грызть. Позвать людей? А где они? Сто верст на олене бежать. А что люди сделают? На третий день затих мальчонка, будто ушел куда-то. Олого тоже затих и пошел в тайгу. Шел, шел, да так и ушел навсегда...