Встреча с чудом

А где-то еще выше, в неведомых безднах, бешено мчится первый космический корабль. В нем уже есть, есть кабина для тебя, звездоплаватель. Она пока еще пуста.

А здесь, на земле, в бурлящих желобах бьют звонко тугими крыльями голуби.

Я каждое утро просыпаюсь от счастья!

Среди буреломов

Полог палатки был откинут, и Славка видела, какая на земле глухая ночь, как темно на полянах и в березняках. Низко над сопкой золотился месяц, а напротив него, тоже над сопкой, ярко переливалась звезда. Месяц печально смотрел на звезду, звезда — на месяц.

О, как тихо, глухо и пусто.

Но нет, нет — вся ночь, вся тьма, вся речная пойма полны птичьего гомона, тюрлюканья, теньканья, посвистов, звона кузнечиков. Это рядом с палатками невидимо жил и звучал пышный луг.

В палатке на земле уложены доски, на досках — спальные мешки. Рядом легко дышит Ася, у стенки похрапывает дородная повариха Максимовна, которая всю партию геологов считает своей семьей.

Не спится Славке... И чувствует она себя такой одинокой, такой заброшенной. Она вылезла из мешка, села, поджав ноги. В темноте проступали смутные очертания белых и темных палаток, натянутый на столбах брезент. Под этим навесом длинный стол из двух досок. На сучки сосенок надеты кастрюли, кружки, ведра — хозяйство Максимовны. На ветвях под легким ветерком шевелятся платки, полотенца, рубахи, портянки.

Где-то в темноте фыркают лошади, щиплют траву, глухо топают и брякают привязанными к шеям консервными банками с камешками.

Из темноты несет болотной сыростью, запахом шиповника, над ухом пищат комары. Должно быть, около устья ключа в сухостойных лиственницах рявкнул гуран. «Гхао-гхао», — на кого-то сердился он.

Славка резко задернула полог, торопливо застегнула его на палочки-пуговицы и залезла в спальный мешок.

На низенькую палатку села какая-то птаха, молча поскребла по полотну коготками и фыркнула крылышками — улетела.

И такой одинокой и бесприютной показалась эта птица, улетевшая в пучину таежной ночи, что Славка зажмурила глаза и, как улитка, с головой спряталась в спальный мешок...

Будто вот только закрыла глаза, и сразу же проснулась. Солнце просвечивало белую палатку, по стене ее елозила кружевная тень березки, виднелись ползающие с той стороны слепни. Палатка была пятнистой от росы, точно ее взбрызнул дождик.

Славка отбросила волглый полог, вкатились запахи трав и цветов. Всходило солнце. Пропорхнула красноухая овсянка с лимонно-желтым брюшком, юркнула в густой березняк.

У небольшого костерика уже сидел Василий Петрович Скрынченко. Еще никто не мог встать раньше его. Вчера Славка ложилась спать и видела: сидит во мраке у костра сутулый, небольшой, недвижный Петрович. Выглянула сейчас — опять сидит в той же позе, точно и не уходил спать.

У него маленькие глазки, лицо иссечено морщинами. Петрович говорил редко, все больше молчал. Будто он все думал и думал какую-то бесконечную, невеселую думу.

Сестры почему-то любили его, а почему — и сами не знали. Может быть, он вызывал у них смутную, непонятную жалость? Когда он недвижно сидел у костра, от его фигуры веяло печалью одиночества.

Сестры знали, что он старый, опытный геолог, что у него нет семьи, а палатка, тайга, костер — его основной дом.

Никто и нигде не ждал его.

Знали сестры и о некоторых его чудачествах. Так, например, он очень любил помогать молодоженам. Узнав о свадьбе, он привозил молодым богатые подарки, почти целое приданое, а потом сидел на свадьбе, курил махорку, пил крепкий чай — вина он в рот не брал — и, довольный, молча усмехался.

Покупать книги было его второй страстью. Говорили, что комнатенка его в Чите до потолка забита ими. Будто он даже спал на ящиках с книгами.

Этот холостяк до смешного был рабом многолетних мелких привычек. Вот уже двадцать лет он брал с собой в экспедиции, рюкзак, сшитый по его чертежам. Внутри рюкзака было пришито несколько карманов. В одном двадцать лет лежали голубые, и только голубые платки, в другом — коричневые, и только коричневые, носки, в третьем — нитки, иголки, пуговицы, наперсток, в четвертом — плиточный чай, в пятом — пачки махорки. Сердцевину рюкзака составлял брезентовый мешочек с бельем...

Этот двадцатилетний порядок был нерушим. Никогда носок не попадет в карман для платков, никогда платок не будет куплен белый.

Все содержимое рюкзака находилось на строжайшем учете. Говорили, что в бумажнике Петровича есть подробный список имущества, где под номерами записано не только белье, но и количество иголок, почтовых марок, пуговиц. Совершенно лишенный чувства скупости, он все же почему-то, живя в городе, изо дня в день записывал все расходы.

Автобус — 50 коп.

Хлеб — 85 коп.

Баня — 1 руб. 50 коп.

Столовая — 6 руб. 50 коп.

______________________

Итого — 9 руб. 35 коп.

Деньги в бумажнике у него тоже лежали в раз навсегда предназначенных им отделениях: рубли с рублями, тройки с тройками, пятерки с пятерками.

Он к этому так привык, что мог рассчитаться в полной темноте.

Бумажник всю жизнь лежит в правом кармане пиджака, блокнот и карандаш — в левом, платок и спички — в правом брючном, расческа — в левом брючном. Если что-то изменить в этом, Петрович будет сам не свой, точно его с ног поставят на голову...

И все же было в нем что-то привлекательное. О чем он думал сейчас у костра, этот вечный бродяга? Что у него сейчас на сердце? Может быть, он когда-то любил неудачно и все еще носит в душе эту любовь? Почему он так заботлив и молчаливо нежен с молодыми?

Бурлит сунутый в костер привычный чайник, двадцатилетнего возраста. Крепкий чай Петрович пьет часто и долго, пьет и сразу же курит козью ножку. Это тоже его неизменная привычка.

На речку идти не хотелось, и Славка ушла на луг. Высокая трава и цветы никли, усыпанные росой. Ее дробинки-капельки искрились золотым, синим, серебряным, лиловым. Славка руками загребла траву, холодные головки цветов, и ладони сразу же стали мокрыми, с пальцев потекло. Она загребала и загребала, пока не умыла студеной росой разгоревшееся лицо. От этого ей стало легче и веселее.

А солнце уже пекло, озаряя кипящие на ветру березы. И уколы комаров, и ожоги слепней, и мокрые от росы ботинки, и синие огоньки ирисов, что выше всех трав и цветов, и кишение жучков, жужелиц, порхание птиц, славящих жизнь, и немолкнущее жаворонково тюлюлюканье — все было! Невидимое, живое шныряло, гомозилось, спаривалось, выводило потомство, охотилось друг за другом, вило гнезда, садилось на яйца, пело, чирикало, пищало, жужжало. Все было в это утро земли. Но все это еще болезненней подчеркивало одиночество Славки. Хмурая, суровая, она вернулась в лагерь.