Вторжение

Я сделал короткую паузу, после чего продолжил:

— Впрочем, потерянный форпост был крайне важен — и царь Василий принялся искать способы вернуть столь важную порубежную крепость засечной черты под свое крыло. Так к Ельцу были отправлены гонцы во главе с Михаилом Нагим с посланием от вдовствующей царицы Марфы Нагой, матери Дмитрия, что якобы «ожил» уже во второй раз. В письме, написанном по указке Шуйского, Марфа корила жителей Ельца за нарушение клятвы верности, стыдила изменой. Напоминала, что ее несчастный сын в Царствии Небесном пребывает, а любой, кто бунтует от его имени — тот нехристь и вор… Да только вот горожане напомнили боярину, что давеча Марфа сама крест целовала, что жив ее сын. Как ей после такого можно верить? Вот и отправился Нагой аки нагой с пустыми руками обратно…

Оценив мой каламбур, соратники заулыбались — а я продолжил свой сказ:

— Но все одно Шуйский решил вернуть Елец. К городу отправились монахи и с собой они принесли икону, на которой изображены Богородица и два святых: Василий Великий, небесный покровитель царя Василия Шуйского, и канонизированный царевич Дмитрий Угличский. Шаг сей был рассчитан на покаяние ельчан. Но горожане, приняв старцев вполне уважительно, в крепости остаться им не дали, а разрешили основать небольшой монастырь в южных пределах уезда, при впадении речки Тешевки в Дон. Монахи с людьми, которые сами изъявили желание к ним присоединиться, заложили Задонский монастырь… Ну а затем появился Болотников, бывший порубежник, пленённый татарами, да вернувшийся в родную землю через всю Европу. Себя он назвал воеводой истинного царя, божился, что Дмитрия Иоанновича видел у ляхов живым и здоровым… И Елец встал под его начало.

Сделав короткую паузу, я продолжил:

— Конечно, Шуйский был вынужден послать против воров войско. Недалеко от крепостных стен московская рать, возглавляемая боярином Иваном Воротынским разгромила отряд восставших Истомы Пашкова. К слову, боярин сей — сын славного героя битвы при Молодях, князя Михаила Воротынского… Но воры успели отступить в крепость и сесть в осаду. Потрепанная в нескольких неудачных штурмах рать Воротынского, состоявшая из новгородских и некоторого числа рязанских дворян, растеряла боевой дух, среди служивых начались брожения. А когда до боярина дошел слух о триумфе Болотникова под Кромами и отступлении царских войск, тот и вовсе решил уходить на север, сняв осаду… Вот только уйти ему уже не дали — войско начало разваливаться еще во время похода, часть служивых переметнулись на сторону восставших. Кроме того, отряд Пашкова усилили банды воров, собравшиеся в округе и щипавшие царские обозы, к нему присоединились воровские казаки из числа донцов — и вскоре он поквитался с боярином за прошлое поражение…

Лермонт только удивленно покачал головой:

— Вот это да, Себастьян! Сколько всего ты знаешь об этой крепости! Но откуда?!

Что же, я ожидал подобного вопроса — и потому в ход пошла заранее приготовленная заготовка:

— Орлов много рассказывал мне о Ельце. Он сам родом из здешних мест, его отец был елецким сыном боярским, да сгинул то ли в бою с татарами, то ли из дозора не вернулся…

Лермонт понятливо кивнул, а вот неожиданно осадивший коня десятник подозвал к себе одного из своих людей, молодого еще парня — очень похожего, кстати, на самого Алексея:

— Ты, Петруха, проводи рейтар в крепость, да обоз пусть к арсеналу ведут. А я господина фон Ронина с его офицерами представлю воеводе.

— Это обязательно? — я пристально посмотрел на сопровождающего.

— Именно так, сударь. — склонил голову ельчанин.

Надо же, какие слова знает! Я улыбнулся уголками губ.

— Лермонт, ты со мной. Тапани, размести людей.

— А дальше? — размял шею финн.

— А дальше ждите нас.

— А если вы не вернетесь? — в шутку заметил Тапани. Я вернул улыбку товарищу:

— Самое страшное, что с нами могут сделать ельчане — это напоить хмельным медом да затащить в баню, где нас с Лермонтом отходят вениками!

Под громкий смех финна, в котором я все же уловил едва различимую зависть, наша процессия разделилась…

Крепостные ворота в проезжей, «Водяной» башне, прикрывающей мост через Сосну и берег реки, смотрятся более чем внушительно. Если не ошибаюсь (а вряд ли я ошибаюсь, краеведческий бестселлер «Елец веками строился» в свое время проштудировал до дыр!), башню защищает сразу две пушки — или тюфяка, как их по старинке величает Алексей.

— А как зовут воеводу? — я улыбнулся десятнику, сделав робкую попытку наладить разговор после его суровой отповеди. Но последний ответил коротко и прохладно, без особых пояснений:

— Артемий Измайлов.

Я легонько вздохнул, понимая, что недовольство десятника вполне объяснимо, и решил до поры оставить попытки завести светскую беседу. Вместо этого я начал с интересом оглядываться по сторонам, изучая родной город в реалиях семнадцатого века… Что же: все постройки деревянные, но избы добротные, крепкие, дворы выглядят чисто — а заборы столь высокие и массивные, что поневоле начинаешь задумываться об их оборонительно значении на случай прорыва врага. Невысокую деревянную церквушку, высящуюся чуть в стороне, так и вовсе окружает полноценный частокол… Но вот улочки меж домов наоборот, узкие и петляющие самыми невероятными зигзагами — что опять-таки, весьма удобно в оборонительном плане!

Некоторое время спустя наша процессия проследовала мимо высокого, крепкого терема, охраняемого десятком стрельцов — и окруженного сразу несколькими возами с возмущающимися бородачами в шубах.

— Это что? — кивнул я на интересное зрелище.

— Таможня. — коротко бросил сопровождающий.

Я мысленно присвистнул. Неплохо развернулся Елец-град!

Вскоре мы выехали на небольшую площадь, расположенную между храмом и еще одним теремом, окруженным избами поменьше, да столь же крепким частоколом.

— Государев двор и терем воеводы. — приосанился Алексей. — Нам сюда.

— Если возьмут в клещи, нам конец. Посмотри сколько воинов! — напряженно прошипел Джок.

У терема действительно столпилось не менее полусотни детей боярских, и смотрят они на нас, по совести сказать, весьма недружелюбно… Я ответил в тон другу, столь же тихо, перейдя на английский:

— Не глупи друг мой, до смертоубийства дело не дойдет. Самое худшее, что может случиться — ельчане присвоят себе обоз с пистолями, да развернут нас восвояси…

— Вот мы и на месте, господин фон Ронин. — склонил голову Алексей. — Надеюсь, не обидели в пути ни словом, ни делом.

— Ни в коем случае. — ответил я на поклон. — Надеюсь, и мы не стеснили вас и ничем не обидели.

Десятник уже молча кивнул и двинулся вперед — а меряющие нас с Лермонтом напряженными взглядами служивые принялись единодушно приветствовать Алексея, сына Владимира… Как видно, последний пользуется среди детей боярских немалым авторитетом.

…В большой зале терема (горнице, гриднице?) стоит накрытый нехитрыми яствами стол. В голове его занял место крепкий мужчина в дорогом кафтане, с легко посеребренной первой сединой русой бородой и цепким, холодным взглядом серых глаз. По правую его руку сидит крепко сбитый, плечистый и чернявый мужчина в стрелецком кафтане, следом еще один долговязый служивый с едкой такой ухмылкой. По левую же руку воеводы возвышается громадный русый детина разбойного вида, словно только что сошедший с палубы пиратского корабля! И вид у него соответствующий… Алые шаровары, щегольские сафьяновые сапоги, роскошный синий пояс-кушак, из-за которого торчат два пистоля — и рукоять наверняка трофейной сабли, что украшена самоцветами! Образ чрезвычайно удачливого разбойника дополняют нарядная рубаха с вычурным шитьем-узором, и небрежно накинутый на плечи кафтан…

Вряд ли я ошибусь, если предположу, что насмешливо посматривающий на меня детина воровского вида и есть Степан Харитонов — атаман донцов из «беломестной» слободы.

— Ротмистр черных рейтар Себастьян фон Ронин и его офицер Джок Лермонт! — зычно представил нас Алексей. — От князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского.

— Это тебе значит, нужно всех наших детей боярских под начало передать? Чтобы ты их в боях с ляхами в землю положил, а мы без лучших ратников на засечной черте остались один на один с татарвой?