Вторжение
Шрифт:
В этот раз кольчужная защита меня не спасла, и бицепс обожгло острой и резкой болью, заставив вскрикнуть и отступить назад… И еще один прямой укол шпаги, для разнообразия нацеленный в грудь! Пятиться больше некуда — я уперся спиной в стенку редута; пытаясь отбиться, рублю саблей наотмашь, перехватив рукоять обеими руками… Мне удалось париповал смертельный удар в сторону — но враг вновь стремительно сближается! И коротко бьет дагой точно в живот…
Граненый наконечник вражеского кинжала с легкостью пронзил кафтан и сумел пробить прочные стальные пластины калантаря, расположенные на животе. Не остановила его и поддетая под броню стеганка… Но немец не рассчитал силы удара, недооценил и прочность моей
— Н-н-на-а-а-а!!!
Страх смерти, да жгущая боль в руке и брюхе, разожгли во мне такую ярость, что я буквально зарычал — и со всего размаху врезал головой в переносицу врага, неосторожно сблизившегося со мной! И подлый уличный удар отлично сработал вот уже второй раз — вскричавший от боли немец отпрянул назад, дезориентированный на пару мгновений… Более того, от неожиданности и боли он выпустил из пальцев рукоять даги!
И я не упустил свой шанс, сработав на смешанных рефлексах «носителя» — и своих собственных… Прихватив правую руку врага у локтя и с силой дернув ее на себя (обезопасившись от удара шпаги), я нагрузил правую же ногу офицера — и от души врезал подъёмом стопы под щиколотку немца! Подсечка вышла точной и техничной — и прежде, чем немец сумел бы встать, я с силой вонзил тому в живот заточенную с обеих сторон елмань сабли, перехватив ее в левую руку…
И только добив вражеского офицера я понял, что бой на батарее практически затих. На помощь ко мне было ринулся Адам — но стрельца отвлек кинувшийся наперерез пушкарь, размахивающий здоровенным банником, словно дубиной! Однако умелый и опытный рубака, Адам ловко присел под удар противника, пропустив банник над головой — после чего на скачке рубанул немца саблей… Несколько артиллеристов попытались было прорубиться к пороховому погребу, орудуя не кацбальгерами, а широкими и короткими тесаками. Однако оружие ближней схватки, тесак по всем параметрам проигрывает той же сабли, если бой идет не накоротке…
Да и фехтовальщиками немцы оказались весьма посредственными!
А в целом — мой план удался на все сто процентов! Проникнув на батарею «троянским конем», мы ударили внезапно для врага, используя преимущество в огневой мощи и неготовность немцев к ближнему бою. Что говорить, если ни один из мушкетеров не имел заряженного мушкета? Но все же стрельцы понесли потери: трое получили огнестрельные раны — в отличие от штатных стрелков, офицеры держали колесцовые пистоли готовыми к бою… Один ратник погиб сразу, от пули в голову, еще один тяжело ранен в живот — и сейчас отходит. Наконец, Семену Захарову ударившая вблизи пуля рванула кусок мяса на правой руке… Еще четверо ратников всерьез посечены в ближнем бою, несмотря на спрятанные под кафтанами бахтерцы и наручи. Увы, от ударов кацбальгеров в лицо, с внутренней стороны предплечья и в шею «бронежилеты» поместной конницы защитить не смогли… Один из ратников практически сразу захлебнулся кровью — немецкий «кошкодер» рассек ему горло; еще один воин потерял левый глаз. Оставшаяся пара ранены в руки — и теперь потерявших боеспособность воев спешно перевязывают…
Но все же это допустимые потери — особенно учитывая многочисленность перебитых нами артиллеристов!
— Петро, Дмитрий, откройте пороховой погреб, возьмите по малому бочонку, выбейте им дно — и тяните пороховые дорожки! Одну от основания насыпи к погребу, другую к мортирам! Если что, возьмите помощников… Остальным ратникам — откатить по одной бочке к пушкам да также вскройте их!
А ведь мне приходится до предела напрячь голосовые связки, чтобы перекричать шум боя… Что не только не затих с момента окончания нашей схватки, но наоборот, лишь усиливается! Принявшись спешно перетягивать колотую рану на правой руке с помощью
подоспевшего Адама (чистые тряпки по моему настоянию заранее нарезали да прокипятили), я обратил свой взгляд в сторону запорожского табора, надеясь дознаться, сумели уйти мои казаки — или нет.Но, увы, в круговерти закипевшей в поле сечи между конными черкасами и теснящими их к «вагенбургу» ляхами, однозначно забирающими конную сшибку, ничего не разобрать… Впрочем, исход боя еще не предрешен: на моих глазах по удалым в рубке шляхтичам, отлично правящим жеребцами и лучше экипированным, вдруг ударила картечью одинокая легкая пушка — а следом и залп казаков! Не столь мощный и дружный, как хотелось бы — но вполне способный повлиять на сражение!
— Давайте, черкасы, рубите ляхов! Устроим вам восстание гетмана Трясило на два десятка лет раньше!
Нет, ну а что? Прототип Гоголевского Тараса Бульбы, гетман Трясило Тарас Федорович (крещенный татарин!) уже вскоре станет запорожским казаком — а через двадцать лет поднимет довольно успешное поначалу восстание… Но почему бы не столкнуть ляхов и черкасов лбами уже сейчас?!
Однако, эйфория от успехов мгновенно улетучилась, как только я направил свой взгляд на обоз — и увидел, что к Николе и его ратникам уже приближается сотня немецких рейтар…
Глава 19
Никола Кругов, бывший горнист, а ныне стрелецкий десятник, оставленный также старшим над крестьянским пополнением, не растерялся и не запаниковал при виде приближающихся рейтар. Он успел послужить вместе с «черными всадниками» корпуса Делагарди, познакомился и с новым приятелем Тимофея, ротмистром Себастьяном фон Рониным. Наблюдал также Никола и за переучиванием детей боярских на рейтар… Он вполне узнал их слабые и сильные стороны — а потому сейчас нисколько не колебался, отдавая приказы спокойным, уверенным тоном:
— Митрофан, разверните телеги боком к ворогу, Андрей (это Никола обратился к десятнику березовских мужиков) — вам распрячь коней и отвести назад. Возницы — оставайтесь с лошадьми, и чтобы не случилось, не дайте им побежать!
…Никола Кругов успел повидать за свою короткую жизнь немало плохого. Родился он в Людином конце некогда Великого Новгорода — а купеческая в прошлом семья парубка вела свой род аж от богатыря Гаврило Олексича! Верного боярина Александра Невского, на коне вскакавшего по сходням на ладью шведскую в Невской битве… Семья Николы, впрочем, потеряла былой достаток еще в те времена, когда ганзейцы всеми правдами и неправдами стали чинить препятствия новгородским «гостям». А после покорения Новгорода Иваном III, Круговы окончательно завязали с купеческим ремеслом…
И все же семья будущего стрельца жила в относительном достатке; ее не коснулись гонения Ивана Грозного, искоренявшего в Новгороде возможную измену. А с легкой руки Бориса Годунова, при Федоре Иоанновиче «Великий» город вновь расцвел — Годунов вернул торговые льготы и восстановил сословие «гостей», вновь открыл «немецкий» двор и даже учредил Новгородскую митрополию…
Однако же царствие самого Бориса омрачил страшный голод, небывалый на Руси. Кажется, тогда погиб каждый третий житель Новгорода…
Голодные месяцы Никола помнил смутно и старался забыть всеми правдами и неправдами — не желая вновь и вновь переживать страшный, мучительный уход родителей и младших братьев… Он выжил — каким-то чудом выжил, в конечном итоге прибившись к нищим, просящим милостыни у монастырей. Впрочем, нищим он стал как раз к тому моменту, когда жуткий голод уже начал отступать… Но контраст его прежней жизни и нового, мрачного жития был столь отвратительным и пугающим, что Никола нередко молил Господа забрать его поскорее к семье, в Царствие Небесное, где они могли бы целую вечность быть вместе…