Вторжение

Они обнаружили гигантский источник пищи неподалеку от гнезда Матушки – теплые, живые припасы. Они подкреплялись ими уже много дней и ночей. Но по мере того как это сырое мясо разлагалось, твари начали искать более свежее лакомство – плоть, которая была еще влажной, источавшей соки, полной еще не запекшейся, еще не застывшей крови. И еще там, внутри черепов, это вкусненькое. Правда, до тех пор, пока оно не превращалось в результате гниения хозяина в водянистую, слизистую кашицу. В своих поисках хищники становились все наглее, бесшабашнее, ненасытнее. Пока они еще предпочитали ночь, но уже все меньше и меньше робели при свете дня. Они управляли мелкими своими сородичами, потому что силы и коварства у них было куда больше, чем у меньших собратьев. А ими самими, в свою очередь, управляли другие – странные, омерзительные существа. Они выходили на поверхность только под покровом темноты, скользя своими разбухшими уродливыми телами среди костей и полусгнивших трупов, перекликаясь каким-то пронзительным мяуканьем. Мутанты среди мутантов, гротеск среди отвратительного кошмара. Их охраняли и выкармливали гигантские черные крысы. Оставаясь пока слабее своей прилизанной Черной армии, но уже господствуя над ней, испуганные и преуспевающие, покорные и властные, как бы скрывающие в своих бесформенных очертаниях некую одним им ведомую тайну, эти монстры каждый раз трепетали в предвкушении нового возбуждения. Их медлительные тела передвигались, не зная покоя и отдыха, их уродливые конечности и морды время от времени зарывались в загаженную землю, которую они населяли, зловещая симфония их мяуканья по ночам, дойдя до неистовой кульминации, медленно угасала и наконец утихала совсем.

Сейчас взоры монстров устремились к дальнему углу центрального помещения их темного подземного мира, хотя у многих из них глаза, если они вообще были, не видели ничего. Страсть, испепелявшая их в течение долгих часов, понемногу слабела, но все же не исчезала до конца.

Они ждали, и к ним приходили думы Матушки-Крысы. Они ощущали ее муки, чувствовали ее боль. Они ждали и радовались, насколько умели.

Глава 20

Тоненькая струйка холодной воды вдруг прекратилась совсем. Женщина, чертыхнувшись, закрутила кран и поставила едва наполненный чайник на плиту. Потом в прихожей она сняла с аппарата телефонную трубку и, быстро отыскав нужный номер в лежавшем здесь же справочнике, набрала его.

– Я вам уже дважды жаловалась, – сказала она. – А теперь вот вода вообще не идет. Какого же черта я должна платить за эту проклятую воду, если у меня ее нет?

Женщина покраснела, рассердившись и на себя, и на то, что ей ничего не ответили.

– Вы меня даже ругаться заставили, – продолжала она, – вот до чего вы меня довели. И я не желаю больше слушать от вас никаких извинений! Пусть-ка лучше кто-нибудь прямо сегодня заглянет ко мне и все наладит! А не то мне придется обратиться к вашему начальству.

Молчание.

– Ну, так что же вы мне скажете? Говорите же! Телефон по-прежнему молчал.

– Ну хорошо, пусть так. И все-таки должна вам напомнить, что вежливость ничего не стоит. Так я жду вашего человека сегодня утром, хорошо?

Шорох в трубке чем-то напоминал звуки из морской раковины.

– Хорошо, благодарю вас и надеюсь, что еще раз звонить мне не придется.

Удовлетворенно хмыкнув, женщина повесила трубку.

– Не понимаю, куда катится эта страна, – пробормотала она, запахивая свой поношенный кардиган потуже: от входа подул ветерок, хотя и теплый.

Вернувшись на кухню и наполняя заварочный чайник так и не согревшейся водой, женщина принялась жаловаться мужу. Он сидел за сосновым столом с газетой, прислонив ее к пустой молочной бутылке. Жирная черная муха размером с пчелу приземлилась на его щеку и медленно ползла по этому бледному ландшафту. Мужчина не обращал на нее внимания.

– ...пусть даже вода сегодня и дешева, – жужжала тем временем его жена. – Но нам приходится платить за нее, даже когда ее нет! И ведь никогда не разрешат платить меньше положенного! Да это же просто повышение цен, вот что это такое! И так во всем. Деньги, денежки – они всем управляют. О закупках на неделю даже подумать страшно! Один Бог знает, как все вздорожало за последнее время. Боюсь Барри, что вскоре тебе придется отстегивать мне на хозяйство побольше денег. Да-да, все понимаю, но уж извини. Если хочешь есть так, как привык, то изволь давать мне больше.

Размешивая чай, она обрызгала палец и быстро облизала его. Потом закрыла заварочный чайник, поставила его на стол и уселась напротив мужа.

– Ну а ты, Тина, – обратилась она к дочери, – собираешься наконец съесть кукурузные хлопья или так и будешь сидеть и любоваться на них целый день?

Дочка даже не пошевелилась.

– Ты опять опоздаешь в школу, если не поторопишься! И сколько еще раз тебе надо напоминать, что я не разрешаю брать с собой за стол Синди? Ты же больше болтаешь со своей куклой, чем ешь!

И женщина, подхватив куклу с коленей дочери, – забыв, кстати, что сама же туда ее и положила несколько минут назад, – посадила куклу на пол, к ножке стола. Тина вдруг стала сползать со стула. Мать вскочила и, недовольно бормоча, попыталась снова усадить девочку прямо. Но сколько она ни старалась, подбородок Тины так и остался свесившимся на грудь.

– Ну ладно, можешь дуться и дальше, посмотрим, к чему это все приведет.

Между тем маленькая тварь с множеством похожих на реснички ножек выглянула из гнездышка, свитого в ухе девочки, потом выползла оттуда и юркнула в светлые волосы Тины.

Женщина разливала по чашкам почти бесцветный чай с черными крапинками незаварившихся чаинок, масса которых застыла в ситечке мокрым, заплесневевшим комком. Крохотные серебристые насекомые бросились врассыпную из-под молочника, когда она подняла его и попыталась, правда, безуспешно, извлечь оттуда засохшую сметану.

– Сэмми, – обратилась она к сыну, – перестань наконец бренчать ложкой и доедай хлеб. И будь любезен, поправь свой галстук! Сколько раз мне еще тебе это повторять? В твои десять лет ты уже вполне мог бы и сам одеться как положено.

Но сын молча уставился на позеленевший хлеб, валявшийся рядом с его чашкой, наполненной кукурузными хлопьями. Эта кашица тихонько шевелилась: крохотные твари принялись завтракать. Губы мальчика замерли в оскале – совсем как у манекенов, которыми пользуются чревовещатели. Глаза его уже заволокла туманная пленка, и выпущенная на волю ложка еще каким-то образом удерживалась в скрюченной руке. Обрывок веревки, идущий поперек груди, прочно привязывал его к стулу.

Женщина вдруг резко наклонилась вперед, изогнувшись на стуле так, чтобы исторгнутая ею рвота не забрызгала засохшие продукты на столе. Ее вырвало, и ей показалось, что боль пронзает все ее внутренности. Желудок дергался в отчаянных спазмах, будто пытаясь вышвырнуть все свое содержимое. Невыносимая боль пронизывала и голову, и на какое-то мгновение это даже вызвало вспышку прояснения. Секунда всепоглощающего грома, а потом – тишина. И тошнота, доводящая до содроганий.

Но вот это прошло, наступило просветление, и темные тучи, омрачавшие ее сознание, развеялись. Женщина вытерла рот тыльной стороной ладони и выпрямилась. Боль утихла, но она знала, что это уже никуда не денется, только затаится где-то глубоко внутри, ожидая случая для новой атаки. Так было и со слугой-китайцем инспектора Клоса. При воспоминании о старых добрых временах ей почти удалось улыбнуться, но настоящее – во всяком случае, в ее представлении – слишком уж подавляло ее.

Она отхлебнула безвкусного чая и с раздражением попыталась отогнать мух, жужжащих вокруг головы Тины. Потом ее встревожил слишком пристальный взгляд мужа, смотревшего куда-то мимо газеты. Белки его глаз из-под полуприкрытых век выдавали дурашливое притворство: он, видно, решил подразнить ее. Но шутка зашла слишком уж далеко.