Выкуп
Шрифт:
Но как только его мысли поворачивали на этот путь, Костя тут же со злостью обрушивался на себя. Что с того, что отец сегодня не дал о себе знать! Значит это произойдёт завтра, обязательно завтра!
Глава 36
Перед отъездом бабушка Екатерина попросила внуков пойти с ней в церковь.
– Мы все поблагодарим Господа за то, что наша встреча произошла, – сказала она. – А я особенно: за то, что мне дано было до этого дожить.
Назавтра Викентий должен был улетать из Швейцарии, а сегодня рано утром он и Винсент приехали в Верье. Завтракая с Екатериной Викентьевной, они говорили о религии.
– Ты ведь крещёный, православный? – спросила бабушка Викентия с некоторой тревогой в голосе.
Он улыбнулся:
– Да, хотя среди моих ровесников там, в бывшем Союзе, таких не большинство.
– Я знаю, знаю!
– Запрета не было, – мягко возразил Кандауров. – Не поощрялось, это верно, но главное – сознание людей за десятилетия так перестроилось, что даже те, кто не считал себя убеждённым атеистом, на обряд крещения смотрели, как на предрассудок. Но бабушка Елена меня крестила, отец не возражал, хотя и был коммунистом. А для членов партии, да, для них это запрещалось, поскольку атеизм был одним из краеугольных камней партийного сознания.
– Бог мой, Викеша! Неужели вся православная Россия отреклась от веры?
В широко распахнутых голубых глазах бабушки Катрин стоял неподдельный ужас и блестели слёзы. Викентий обнял её.
– Нет, милая бабушка, совсем не так. В последние два-три года идёт просто какое-то бурное возвращения к вере. Все вдруг вспомнили, что они православные! Люди, прожившие большую часть жизни не крещёнными, крестятся, супружеские пары венчаются. Те, кто никогда не ходил раньше в храмы, отстаивают всенощные, церковные праздники празднуются буквально всеми.
Екатерина Викентьевна несколько раз восторженно перекрестилась:
– Какое счастье! Россия вернулась к Богу, значит всё там теперь будет хорошо!
– Вот только кажется мне, что это какое-то паническое возвращение, – покачал головой Кандауров. – Слишком фанатичное.
– Что ты хочешь сказать? – не понял Винсент. – К фанатикам веры, конечно, на Руси всегда относились несколько скептически. Верили все, но это было как бы элементом жизни вообще. Недаром и поговорка ходила: «На Бога надейся, а сам не плошай». В фанатизме виделось что-то нездоровое… Ты это имеешь ввиду: там, у вас, возвращение к вере болезненно?
– Да, мне кажется именно так. Посуди сам: вот Швейцария – стабильное государство с высоким уровнем жизни, хорошо продуманными законами и системой социальной защиты человека. А главное, эта система по-настоящему работает. Вы тут в основном католики, православные, лютеране, есть и атеисты. И наверняка, не слишком большое значение придаёте тому, кто есть кто по вере, не дословно соблюдаете все обряды. Как я заметил – молитву перед едой не читаете… Так было раньше и у нас. Что бы вы тут не думали, а законы социальной защиты человека в Советском Союзе тоже хорошо работали, люди чувствовали себя уверенно, стабильно. То есть, Винс, ты понял, что я хочу сказать? Когда человека хорошо защищает его государство, он просто живёт, работает и не слишком много думает о религии. Она – всего лишь составная часть его жизни. Но вот наше государство распалось, в тех, что образовались, царит, в основном, закон джунглей – кто сильнее, наглее, тот и съест! Простой человек оказался беззащитен. Вот тогда он и вспомнил о Боге, как о единственной своей защите. Ведь не на кого больше уповать! И со всей страстностью, иначе говоря фанатичностью, в панике бросился в церкви, храмы, монастыри… Нет, в этом тоже нет ничего хорошего.
– Не говори так, Викеша! – Бабушка Катрин сжала его руку своими сухими горячими ладошками. – Пусть сейчас русские люди бросились к Богу от отчаяния, так часто бывало в нашей истории! Но ведь к Богу, не к дьяволу! И мы сейчас тоже поедем, поблагодарим Господа нашего…
Высокие купола провославного храма были хорошо видны сразу за музеем истории и искусства. Кандауров уже знал, что построен он был в Женеве ещё в девятнадцатом веке, что писатель Достоевский крестил здесь свою дочь Соню… Гулкая тишина в храме гармонично сливалась с ликами Спасителя и святых, с мерцанием лампад и свечей, с позолоченным арнаментом алтаря. Дышалось легко, хотя воздух был очень концентрированный, настоянный на запахах оплавленного воска, ладана и, как будто даже, хвои. Людей было мало, но постоянно на место ушедшего кто-то входил. Бабушка Екатерина, набросив при входе на седые букли лёгкий шарф, перекрестилась, Винсент тоже, следом за ними это сделал и Викентий, стараясь не показать, как ему непривычно. Служба в храме не шла, но вскоре из алтаря вышел священник, узнал бабушку и подошёл. Это был старый человек с прекрасной внешностью Дон Кихота – сухопарый и чуть сутулый, длинный седые, уже поредевшие волосы, орлинный профиль, спокойный, очень добрый взгляд. Он заговорил, и Викентия поразило, как может быть голос одновременно таким
слабым и таким красивым.– Это мой внук Викентий, – представила его Екатерина Викентьевна. – Он на днях приехал с нашей родины. Наша встреча – чудо, дарованное Господом, мы пришли поблагодарить Его!
– Я помолюсь вместе с вами, – сказал священник.
Он достал из складок рясы книгу с тиснённым крестом на коленкоре переплёта, открыл её и стал читать певуче. Викентий отметил, что когда он просто говорил с ними, в его речи ощущался акцент. Теперь же, когда священник читал молитвы, его русский язык стал чистым, только окрашенным на церковнославянский лад. Викентий не вслушивался в слова: они обволакивали сознание, навевая свои мысли. Впрочем, это были мысли именно о религии. В детстве и юности он воспринимал библейские истории так же, как и древнегреческие мифы. С юношеским максимализмом верил лишь в величие человека, во всесилие науки, в близкую – может быть уже завтра! – встречу с инопланетной цивилизацией. С возрастом, обретением жизненного и душевного опыта отношение к религии стало меняться. Всё сильнее Викентий стал ощущать неслучайность всего происходящего вокруг. Судьбы людей, течение событий были связаны неуловимыми, невидимыми нитями. Он не мог бы объяснить, как, почему он чувствует эти связи, но сколько раз он убеждался, что в жизни всё не так просто! Нет, Кандауров не мог назвать себя верующим человеком, но он уже не был и атеистом. Так же и своё крещение: долгое время он воспринимал его просто как дань традициям, но последние годы не раз думал – этим обрядом он вплетён в какую-то единую спираль мироздания…
Через час, вернувшись в Верье, Викентий попрощался с Екатериной Викентьевной.
– Я с нетерпением буду ждать твою Катюшу, – говорила старушка, не отпуская руку своего внучатого племянника. – Для вас этот месяц пролетит быстро, а для меня будет тянуться невыносимо. Но во мне теперь столько радости, столько бодрости, что я непременно дождусь и её, и тебя, дорогой мой!
Княгиня Берестова уже подала в швейцарское и российское посольства запрос на разрешение приехать к ней Кандауровой Екатерине Викентьевне – своей правнучки и тёзки. Ей пообещали, что дело решится быстро, и уже через месяц девушка сможет приехать. Викентий с улыбкой думал о том, что Катюша там, в своём Челябинске, готовится поехать на каникулах вместе с ним в Крым и даже не догадывается, какой сюрприз ждёт её вскоре.
Вместе с Винсентом они поехали в Берн, в комиссариат. Там, в специально отведённой для него камере, их ждал Константин Охлопин, арестованный накануне.
После того, как совершенно неожиданно выплыло имя международного авантюриста Рудольфа Портера, причём прямо связанное с Константином Охлопиным, Берестов и Кандауров направили в Интерпол дополнительный запрос. Они просили проверить, не связан ли ликвидированный счёт в банке Майами именно с Портером. На этот раз ответ пришёл почти сразу. Их благодарили и подтверждали: да, по своим каналам Интерпол выявил некоторые данные владельца счёта, теперь же его легко идентифицировали с Рудольфом Портером. Сотрудники Интерпола прислали целый пакет материалов, связанных с Портером, особенно последние данные. Обращали особое внимание на то, что года два рядом с Портером постоянно мелькает ещё один человек: похоже, одиночка Руди решил-таки обзавестись компаньоном. О личности компаньона мало что было известно – предполагалось, что он или испанец, или выходец из Латинской Америки, лет сорока пяти – пятидесяти. Фото этого человека имелось.
Когда на экране монитора появилась фотография неизвестного «компаньона», Кандауров с лёгким возгласом тряхнул головой, словно хотел сбросить наваждение. А потом улыбнулся и щёлкнул пальцами, повторяя жест Берестова, когда тот заявил, что имя Рудольфа Портера ему знакомо.
– Интерпол может и не знать, а вот харьковскому управлению милиции эта личность знакома! Я сам перед отъездом сюда рассматривал фото этого человека, правда тот снимок был сделан более двадцати лет назад. Это Эдуард Сергеевич Охлопин! Помнишь, Винс, я рассказывал тебе о его исчезновении?
– Помню, конечно! Поздравляю: ты ведь предполагал, что Охлопин-старший может оказаться живым, и что он встречался с сыном. Aguila non captat muscas.
– Орёл не ловит мух, – перевёл Кандауров. – Ну спасибо! Правда, я человек простой, простодушный… Скромный. Сам удивлён, что всё так сошлось… Знаешь, Винс, теперь я понимаю, почему Константин крутится здесь, не уезжает, ждёт. Он ждёт отца! Ведь в это так трудно поверить, что тебя обманул собственный отец! Сам Костя своего дядю, Вадима Баркова, обманывал подло и жестоко. Но чтобы его так же – о, это невозможно! Вот он и ждёт… Надеюсь, что ждёт.