Выпитое солнце

Октябрина оторвалась от заполнения столбиков и посмотрела на детей. На мгновение ей показалось, что среди них, на последней парте, где место пустует, сидит и она. Много лет назад, лет тринадцать. Девочка в черном сарафане, яркие браслеты на запястьях, тетрадки, обклеенные блестящими мордочками котов и собак, закладка с «Папиными дочками», блокнот на замочке. Она еще мечтала о несбыточном, строила планы, выписывала в тетрадки находки из интернета и частенько их пересматривала, словно спрашивая себя, на самом ли деле хочет уехать куда-то. Ответ всегда был один – хочет. Но со временем появилось прискорбное «надо», многие желания позабылись. Однако несколько, самые сокровенные, все еще хранились в памяти. Одним из них было прожить интересную жизнь. Пока Октябрине не удавалось его выполнить.

– Октябрина Эдуардовна, можно выйти? – послышался голос с задней парты.

– Да, Галя, конечно можно, – ответила Октябрина, не поднимая головы.

Девушка вздохнула, достала телефон, убавила яркость и смотрела фотографии знакомых. У них все отлично: кто-то отдыхает, у кого-то красивые фотографии в какой-то квартире, кто-то завел собаку, кто-то плавает в море, а кто-то отдыхает в клубе с коктейлем. Октябрина улыбнулась, когда увидела свою бывшую одноклассницу в зеленом свете бара в клубе. Казалось, что если ты не запечатлел какой-то момент жизни, его либо не было вовсе, либо он оказался незначительным. Лента в социальных сетях была показателем успешности. Если ты редко обновляешь ее, значит, нечего показать. А если так – делай так, чтобы появилось.

Октябрина пролистала ленту до конца, а потом вернулась к фотографии из клуба. Улыбнулась. Всех их ожидает длинный путь, но для нее сегодня – хотя бы до клуба. Там она тоже станет кем-то с фотографии, кем-то, в кого можно поверить, но фотографию не выложит. Варя обещала провести, можно даже не брать много денег. Новая личность, веселье и разговоры ни о чем с людьми, которых никогда больше не увидишь. Может, это будет весело. Может, она запомнит этот поход в клуб больше остальных, еженедельных, одинаковых.

Для одного вечера будет вполне достаточно.

Глава 4

Женя отказалась идти. Отменять веселье для себя было у нее в привычках. Может, опять не понравилась себе в зеркале. Как-то из-за этого она даже не поехала на море.

«Если пойдешь, передай Варе привет», – написала она после долгого голосового сообщения, будто сказать это вслух было выше ее сил.

Как будто здесь могли быть «если».

Собраться для прогулки занимало у Октябрины почти три часа. Сначала выбрать одежду, отгладить, повесить на вешалку и прикинуть, хорошо ли будет выглядеть. Достаточно ли она отличается от той, что носит каждый день? Достаточно ли хорошая маскировка? Глубокий ли разрез, хорошо ли видно ноги? Лучшую, левую. Если одежда устраивала, Октябрина красилась. Для вечеров у нее была отдельная косметичка, в большом твердом чемоданчике, в котором обычно носят оружие. Впрочем, макияж и был ее пистолетом, только весил больше. Октябрина могла не засекать время. С истерическим упоением, граничащим с наслаждением, она прорисовывала стрелки тенями, обводила губы маслянистым карандашом, прочерчивала линии в бровях, рисовать полоски на щеках и носу. За последний год она научилась изменять лицо до неузнаваемости.

Самое главное в любом образе – волосы. У Октябрины в шкафу, за длинным платьем, на безликих головах хранились парики. Самый любимый, черный с длинными волосами и красивой челкой, она иногда доставала просто так и расчесывала. Пропускала волосинки сквозь пальцы и думала, как бы могла выглядеть, если бы это были ее настоящие волосы. Если бы родители не пугали в детстве красками для волос, если бы разрешали делать то, что хотелось, а не отращивать или отрезать только демократичное прямое каре. В черный покраситься она решилась только на пятом курсе. Это ведь не просто парик. Это новый паспорт. Это дозволение быть той, кем хотелось быть всегда. Это запрещенная таблеточка в клубе, где никто не расскажет.

Октябрина посмотрела на себя без парика. Неплохо. Но стоило ей надеть парик на голову, закрепить его на волосах и посмотреться в зеркало еще раз, как поняла – наконец-то она может почувствовать себя хоть немного счастливее.

Клюква, белоснежная кошечка в темных пятнышках, валялась на диване кверху животом, пока хозяйка собирала последние вещи в сумку. Кошелек, помада, перцовый баллончик, таблетки.

Клюква помотала головой, потянулась, перевернулась на бок. Она всегда знала, что кошкой быть лучше. Люди такие нервные.

– Следи за Тайлером! – сказала хозяйка.

Клюква зевнула. Интерес к Тайлеру она потеряла, когда он клюнул ее в лапу. В клетку все равно не пробраться. Какой смысл им интересоваться?

Попугай остался еще от внучки Галины Георгиевны, когда та жила у бабушки. Девочке надоело ухаживать за птицей, безымянный волнистый попугайчик был никому не нужен. Октябрина согласилась ухаживать за питомцем за снижение аренды. Не каждый раз встречаешь попугая, который любит беседовать сам с собой, будто это две птицы, а не одна.

Вдруг запищал телефон. Роман, Октябрина это сразу поняла.

– Где ты будешь сегодня? Встретимся вечером? – Она прочитала его сообщение вслух. Словно он на самом деле произнес это. Глубоким, спокойным голосом.

Пусть забирает, но как можно позже. Он не будет ругаться, ему все равно. Он никогда не ругается. А ей нужно побыть там.

Из квартиры Октябрина всегда уходила так, чтобы Галина Георгиевна не видела. Достаточно всего лишь попрощаться и сказать, что ночевать может не приехать. Старушка не поддерживала такой стиль жизни, но и не противилась. Может, про себя она и осуждала выбор Октябрины, может, даже рассуждала об этом с телевизором или доказывала что-то Клюкве, когда та выходила из комнаты и садилась на спинку дивана. Может, даже догадывалась о чем-то. Октябрина не грустила. Галину Георгиевну даже жаль – все-таки без Октябрины ей и поговорить утром не с кем.

Улица дышала прохладой. Октябрина сделала глубокий вдох, и голова ее закружилась. По темноте переулков она добежала до остановки. Натянула маску, оставшуюся у нее со времен пандемии, на лицо, и шла, не боясь быть узнанной. К таким как она все равно не приглядываются. Во всяком случае, не к лицу.

Изменения – тоже своего рода эскапизм, только форма его зависит от степени отчаяния. Поэтому каждый раз, когда представлялся случай, Октябрина превращалась в других людей. Может и для собственной безопасности. Никто не узнает, даже она.

В черном платье с рваным многослойным разрезом, в черных кроссовках, чтобы можно было убежать, в черном плаще, застегнутом на три пуговицы, в черном парике Октябрина чувствовала себя героиней фильма. Быть собой постоянно наскучило, а, может, никогда веселым и не было. Стоило добиться того, о чем так долго мечтала, – достижения наскучили, захотелось большего. Но большего пока Октябрина не придумала – не знала, откуда вытащить мечты. Они будто вывалились через дырку в пакете надежд. А, может, пакета и не было.

Ей нужно проехать половину пути в одиночестве. Настроиться, подумать и выпустить все мысли, навеянные другой жизнью. Нужно своровать личность, которую захочется играть весь вечер. Полчаса до пути к себе. Разве это много?

Музыка в наушниках такая громкая, что пульсировала, кажется, во всем организме. Кто-то разговаривал, смеялся, кто-то громко дышал, но ничего на самом деле не было. Был только горячий поток звука, стремительно протекший до пяток. Октябрина замерла.

Здесь, в переполненном автобусе, где каждый – часть чего-то целого, огромной человеческой многоножки, можно дышать. Бок незнакомца касался локтя и ноги Октябрины, кто-то стоял, прижимаясь к ее спине, и сбоку, поглядывая в монитор телевизора с ужасающими курсами валют, стоял еще один мужчина.