Шрифт:
Выродок
Тварь издыхала.
Крупное тело вяло развалилось в яме, неестественно завернув изломанные лапы. Левое крыло подвёрнуло под брюхо, правое - выбило из сустава, его растрескавшийся коготь сейчас судорожно цеплялся за край воронки. Огромные, шикарные крылья, лощенные и ухоженные, с длинными, круто завёрнутыми внутрь тёмно-нефритовыми когтями. Мелкие серые перья слиплись. От их облизанных пламенем концов блёклыми нитями на тот свет тянулось дыхание тлевшей плоти, дыхание, скажу я вам не самое ароматное. Человеческие глаза в семи аршинах начинало разъедать и приходилось перевязывать их вымоченной в травах влажной тряпкой, чтоб грязно-жёлтая корка не закрывала обзор. Зрение тут уж не столь важно: иди на вонь - и точно не собьёшься. Когда смятые, изуродованные бока зверя
Зелёный. Люблю зелёных. Красивый цвет. Наверное, тварям было бы лучше всем рождаться зелёными - было бы приятнее иметь с ними дело. Так и представляешь себе эту стремительную вереницу свежей листвы, проносящуюся под облаками в погожий денёк. Ветвь ивы, развевающаяся на ветру, неловкий мазок живописца в небесной лазури; оплошность Создателей, услаждающая взгляд. Прекрасен полёт этого гибкого тела. Всё гармонично в нём, всё взвешенно: и взмах бесконечных сотканных самим воздухом крыльев, и мощный рывок оплетённых сталью мышц плеч, и изящное трепетанье смертоносного хвоста.
Летящая тварь особенно хороша, когда молодая и свежая кровь заставляет её выписывать под солнцем лихие колёса и волчки. Ещё лучше, если у неё, вдобавок к зелёному, окажется голубая или красная полоса по хребту, что будет праздничной лентой извиваться в этом царственном шлейфе. У этого полосы не было.
Жаль, что шкура сильно попортилась, иначе можно было бы выкроить кусок потоньше на плащ. Мне бы пошёл под цвет глаз. Почти один и тот же.
Я сделал шаг вперёд и начал долгий и опасный путь к твари. Выжженная земля норовила ускользнуть из под ног, завязнуть, засосать ничтожным пеплом. Отполированные камни и сгустки новоявленного стекла покрывал слой едкой сажи, липкой и жирной. Такая с кожи так просто не сойдёт, её водой не отпаришь, щёткой не сдерёшь. С такой только время справится да, на худой конец, острая бритва и умелые руки. Ну, у меня в достатке было и первого, и второго, и третьего. Глубоко раненая земля зияла вновь образовавшимися пустотами с догорающими залежами торфа, от которых валил удушающий дым. Один неверный шаг - и под тобой разинет пасть такой вот жадный костерок, чтоб поглотить тебя по самую макушку. Твердь пылала.... Тут уж ни одни сапоги не выдержат, сколько б алхимики над ними не бились. Скорлупа твари бережёт от огня, но это ещё как посмотреть от кого огня и какой твари. Хорошо, что я вышел босой...
Встрепенулась сломанная лапа, расчертила когтями воздух в локте от моего бедра и нелепо загнулась в другую сторону. Тварь со смесью боли и облегченья уронила на неё голову и замерла. Дыханье дважды содрогнуло эту гору, гулом раздалось в грудной клетке и, наконец, вырвалось наружу. Сгусток ненависти огненными плевком сквозь сцепленные зубы исторгся мне под ноги. Кровь обволокла массивный подбородок твари уродливой маской.
– Ну, ни Дьявол мне в бабушки!
– невольно вырвалось у меня, когда над коленом начали расползаться любимые штаны, и без того нуждавшиеся в срочном ремонте.
Тварь поняла, что потратила последний шанс впустую и коготь последней надежды, что я позволил себе милосердно оставить на поверхности, разжался, с глухим шумом роняя на землю правое крыло. Вонь заметно усилилась.
Наверное, стоило бы добить и уйти восвояси латать порты, да искать прикопанные под валуном новые сапоги и походную сумку. Стоило б, но что поделаешь - такие условия игры. Для этого она и затевалась, иначе что толку было портить лесопосадку.
– Сдаём, сдаём позиции, - почти сочувственно усмехнулся я, поудобнее усаживаясь на лапе издыхающей твари прямо напротив её морды.
– Раньше жертвы приносили, храмы строили, а теперь
Тварь приоткрыла один глаз, покрасневший от разорванных капилляров, второй - вытек. Ну, и не жалко: всё равно с бельмом был, насколько я помню. А при моей профессии память отличительная черта, куда без неё родимой.
Кстати о памяти. Я вытащил из кармана треугольный кристалл и оторвал верхнюю, уже порядком замусоленную пластинку, вытянул руку и постарался улыбаться по высшему разряду, что мне крайне редко удавалось: каждый раз то морда в ссадинах, то руки трясутся, то настроение ни Создателям в портянки. Досчитать до пяти. На срезе проявилось изображение.
– Вот жабьи твари! Снова пол головы краем срезало! Зато ты, брат, хорош! Хочешь, на твою долю сделаю, всё равно мне камень даром достался? Могу твоим послать с какой-нибудь задушевной надписью, чтоб слезу вышибить у особо сердобольных. Не пыхти, - пришлось шлёпнуть тварь по носу, когда из ноздрей угрожающе повалил дым, - ничего личного! Моё дело предложить, так сказать, запечатлеть судьбоносное знакомство с такой выдающейся личностью, а ты можешь трепыхаться, можешь не трепыхаться. Меня твоё мнение особо не волнует. Главное что? Главное, чтоб заказчик был доволен. Ах да!
Пришлось изрядно порыться в карманах, пока под пальцы попалась знакомая дешёвая бумага, что часто используется в городах во всяких общественных целях. Я облокотился на тварь, так чтоб единственный глаз тоже мог узреть прочитанное. Под локтем отвратительно чавкало, но ощущения у твари должны были быть всё-таки гаже. А куртку от этой дряни в любом ручье отмочить можно.
– Слушай, друг сердешный: " Сиим постановляю, что монстр, порождённый Кривыми Разрушителями, да будет проклято имя это, что в народе известен как Тварь подлежит повсеместному уничтожению во имя Создателей". Дожили.... Какой позор, какое сказочное свинство! Такую зверюгу тварью называть. А ведь это уже и не ругательство у людей, а, скажем так, официальное название! Обидно, не так ли? Вот и я говорю, хоть бы монстром или нечистью, а то - тварью. Напомнишь мне, болезненный, кого этим прозвищем в ваших стаях кличут?
Тварь не мог уже рычать, край губы, конечно, дёрнулся в тщетной попытке, но не более. Я отвесил ему затрещину, как шелудивому тупому псу, и засмеялся.
Смех это настоящее искусство, и люди, как правило, даже не подозревают о всей его мощи. Этими не сложными звуками можно сделать из себя юродивого и повелителя, простака и кляузника, просителя и подателя; можно вызвать в другом радость или сочувствие... мне нужно было иное. А я всегда получаю то, что мне нужно. Я умею смеяться.
Он был оскорблён, унижен и раздавлен, мой голос стал ему отвратителен. Звук человеческого хохота пробудил в твари ненависть и ярость, плотно смешавшиеся и глубоко теперь засевшие в его естестве. Тварь беззвучно стонала.
– Поздравляю!
– я позволил себе фамильярно сочувственный тон, что готов привести гордецов в бешенство.
– Отныне вы все - твари. Поразительное стечение обстоятельств.... Кстати, ты мне ещё должен за то, что просветил твою тупую скисшую башку об особенностях современной лингвистики.
Щедрость не нашла себе приюта в сознании этой твари, и слова мои остались без отклика. Пришлось снова скатать объявление и запихать подальше, чтоб не мозолила глаза и не сбивала меня с мажорного настроения.
Ведь, во истину, судьбу видишь, когда она на тебя наступит. Во что превратило время повелителей небес, созданий, что безраздельно правили стихиями и вершили историю. Люди, те, что не удостаивались и съедения, теперь пренебрежительно называют их тварями и объявляют загоны (не самые успешные в большинстве случаев, скажу больше, безуспешные; но важен сам факт). Загоны, как на скот, на убойное мясо, что виновно лишь тем, что мешает плодиться и размножаться этой всёпожирающей двуногой саранче. Саранче, что сметает всё на своём пути. Пали под её напором древние расы со всеми их знаниями и талантами, пали чудеса их же отступников, пала природа. Сейчас пришёл черёд последней силы - и господа, обряженные в прозвища рабов, объявлены в отстрел.