Xамза

– Одни пируют и купаются в роскоши, другие изматывают себя непосильным трудом ради куска хлеба, - будто не слушая Алчинбека, размышлял вслух Хамза.
– Взять наш город. В центре высится дворец Худоярхана - резьба, лазурь, купола, порталы, веранды, тронный зал... А в двух шагах по улицам бродят беспризорные дети, больные, нищие, умалишенные, калеки... Кто объяснит эти противоречия, кто научит - что нужно делать, чтобы их не было?

– Интеллигенция, - твердо сказал Алчинбек, - просвещенные, образованные круги общества. И мы с вами, дорогой друг, имеем честь принадлежать к этим кругам. Но достаточно ли велики уже наши собственные знания, чтобы учить других, чтобы объяснить людям законы жизни? Думаю, что нет. Нам самим предстоит еще постигнуть смысл многих противоречий, прежде чем научиться объяснять их другим. Это долгий и трудный путь, и, надеюсь, мы не остановимся на полдороге.

– Я хотел бы идти по этой дороге всю жизнь, - тихо сказал Хамза, - не уставая и не делая остановок.

– да поможет нам Аллах!
– молитвенно сложил вместе ладони Алчинбек. Да сбудется воля всевышнего, да пошлет он нам силы исполнить свое предназначение! Аминь!

– Аминь, - тихо повторил Хамза.

Он был во всем согласен с Алчинбеком, но что-то неясное тревожило душу, беспокоило сердце.

– Если тяжело организовать школу, - начал он, - если нет денег на помещение и книги, то, может быть, нам следует устно обратиться к народу, призывая его получать знания и просвещаться?

– Когда и где вы хотите обратиться к народу?
– нахмурился Алчинбек.

– Во время народных гуляний, например, - объяснил Хамза, - или во время пятничного намаза, как сегодня. И даже во дворе бани... Если муэдзины и муллы могут свободно разговаривать с народом, то почему не можем делать этого мы, образованная мусульманская молодежь?

Алчинбек улыбнулся.

– Ваше предложение заслуживает внимания, - сказал он, - но давайте обсудим его в следующий раз. Сейчас нам пора уже идти в медресе.

– Хорошо, - согласился Хамза, - отложим пока разговор, но ненадолго. Хотелось бы вернуться к нему как можно скорее.

Я уже говорил - мне надоело быть только свидетелем этого невеселого и печального зрелища, каким является жизнь нашего народа. Я хочу принять конкретное участие в судьбе народа. Вы обещаете помочь мне?

– Обещаю, - кивнул Алчинбек.

5

Пришел день рамазан-хаит. В течение целого месяца постятся мусульмане. Этот месяц поста называется рамазан. А потом наступает праздник хаит, приходит торжественный и веселый день рамазан-хаит, которым заканчивается пост.

Накануне Хамза с Алчинбеком были в бане. Долго мылись, плескались, терли друг другу спину. Потом подстригли усы и бороды. Договорились встретиться утром, чтобы вместе прочитать праздничную молитву хаит-намаз.

В день праздника Хамза вышел из дома рано. Он был одет во все новое, специально сшитое матерью Джахон-буви для хаита.

В руках нес джайнамаз - праздничный шелковый молитвенный коврик.

Улицы города оглашал гортанный рев карнаев и сурнаев - длинных духовых инструментов. Казалось, что от рева этих почти пятиметровых медных труб, задиристо задранных вверх около каждого двора, могут обрушиться небеса. На всех перекрестках оглушительно рокотали барабаны. Везде было полно ярко одетых людей, все вышли на хаит - бедняки, баи, дети, подростки, девушки, женщины, то есть, как говорится, и стар и млад.

Коканд отмечал окончание месяца поста широко, шумно, красочно. Народ, уставший от суровых религиозных ограничений, надоевших прежде всего своим однообразием, веселился от души.

Все сияли радостью освобождения от жестких запретов шариата.

Особенно выделялись девушки и молодые женщины. И хотя лица их были закрыты паранджами, все равно от них веяло праздником, потому что сегодня это были праздничные паранджи - бархатные, шелковые, пурпурные. Эх, если бы упала ослепительно красная чадра-чучван вон с той высокой и стройной молодицы, походка которой просто может свести с ума!.. Сколько счастья подарила бы она миру, сколько смелых душ окрылила, с какой быстротой и восторгом забурлила бы кровь в жилах не одного юного йигита!

Алчинбек ждал Хамзу около соборной мечети. Они поздоровались, поздравили друг друга с праздником, пожелали быстрейшего исполнения всех желаний, еще раз поклялись друг другу в нерушимой и вечной преданности. После этого вошли в мечеть, расстелили праздничные коврики и, опустившись на колени, встали на хаит-намаз.

– - Надеюсь, что сегодня вы не будете обращаться к народу с призывом просвещаться и получать знания?
– улыбнувшись, спросил Алчинбек шепотом.

– Нет, сегодня не буду. Сегодня я должен увидеть...

– Ее?

– Да, ее.

– Где же и когда?

– Она придет к нам домой поздравлять с праздником мою мать.

– Тогда вам нужно торопиться, мой друг. Не будем задерживаться с молитвой.

Окончив хаит-намаз, Хамза и Алчинбек пошли на базар покупать праздничные подарки домашним. Чего здесь только не было!

Фисташки из Карши, халва из Самарканда, виноград из Вадила, груши из Андижана, узорчатые косынки и шали из Бухары, посуда и кувшины из Хорезма, ковры из Ургенча... А местные кокандские пекари и кондитеры завалили свои лавки всевозможными лепешками, пирожками, леденцами, конфетами и прочими сладостями.

...Тихо скрипнув калиткой, Хамза входит во двор своего дома.

Отец еще не вернулся из мечети, мама хлопочет около очага.

Хамза отдает ей подарки, поздравляет с праздником.

– И тебя поздравляю, сыночек мой!
– целует сына в лоб Джахон-буви.

Хамза молча, одними глазами, спрашивает мать: не приходила?

И Джахон-буви тоже молча, одними глазами, отвечает: нет, еще не приходила.

Хамза садится у входа на веранду, прижимается затылком к деревянным перилам и закрывает глаза. Теплая волна воспоминаний приближается к нему издалека - приближается, приближается...

Это началось год назад, когда он, забежав однажды среди недели из медресе домой, увидел у себя во дворе Зубейду, дочь известного в Коканде бая Ахмад-ахуна, проживавшего со своей большой семьей и несколькими женами в квартале Тарок-чилик.

Девушка разговаривала с матерью Хамзы, табиб-айи, объясняя, что отец послал ее за лекарством, необходимым его старшей жене Рисолат, матери Зубейды.

Для удобства разговора Зубейда откинула чадру, и Хамза впервые увидел ее лицо...

Его поразила гордая красота девушки. Какой-то странной и почти неженской значительностью были отмечены ее густые брови. Они были похожи на чуть приподнятые, но так и оставшиеся нераскрытыми крылья птицы. Печаль бровей отпугивала бы от себя, но внимательный взгляд доверчивых глаз как бы уменьшал глубину душевной тайны, обнадеживал в том, что крылья еще будут расправлены, что птица еще вспорхнет, вопреки тяжести своей тайны, и полетит, сокращая дорогу к своей разгадке.

И тем не менее душевная тайна, далеко спрятанная боль души была, и это укололо Хамзу в самое сердце. Он невольно сделал шаг к девушке, чтобы сказать, что поможет ей справиться с ее болью, но тут же остановился.

Смутившись, Зубейда наполовину закрыла лицо чадрой и, будто ища защиты у матери Хамзы, отступила за спину табибайи. И это стыдливое движение, наполненное естественной женской непосредственностью, настолько растрогало Хамзу, что он сразу проникся к девушке чувством огромной и почти братской доброты.