Я, Елизавета
Шрифт:
Ему не было нужды заканчивать: ничуть не хуже, чем любая женщина в ее обстоятельствах – в ожидании потустороннего жениха, имя которому – Смерть…
В ожидании…
Мы все жили в ожидании.
Ожидание никому не идет на пользу. За нервное напряжение расплачивается тело.
В конце того лета я часто страдала мигренями.
В один день болью так застлало глаза, что я потом долго не могла оправиться. После Робин уговорил меня покатать шары. Стоял пасмурный, промозглый сентябрь – в тот год золотая осень обошла Ричмонд стороной.
И как же я забыла – то был день моего рождения!
Робин приветствовал мое утреннее пробуждение музыкой: под окном заиграли
Я пригласила его в опочивальню, еще не сменив ночной убор; я знала, что ночное платье из синевато-зеленой парчи, отороченное по вороту белой лисой – подарком моего шведского ухажера, короля Эрика, – замечательно оттеняет червонное золото моих распущенных волос. Я не стеснялась моего лорда, к тому же хотела, чтоб он оценил воздействие новой смеси из лимонов и ромашки, которыми Парри начала мыть мне волосы, дабы улучшить их цвет – в последнее время они стали такие тусклые и жидкие…
Однако я была не в духе и хотела внимания.
– Я уже старуха, двадцатисемилетняя кляча, мне скоро тридцать!
– Однако, на мой взгляд. Ваше Величество еще совсем девочка. Рядом с вами я всегда буду стариком, вы настолько моложе меня…
– Бросьте меня сердить, вы отлично знаете, что старше меня всего на два месяца!
– На два месяца, мадам? На две жизни… ведь вам известно, как долго я люблю вас без всякой награды.
– Без всякой награды? А чего бы вы желали?
И так мы шутливо пререкались весь день, и постепенно он меня развеселил. Да к тому же и осыпал дарами: подарил двойную нить крупного, с горошину, жемчуга, черного и белого, веер слоновой кости двух футов в поперечнике, венецианский серебряный ларец с крошечными филигранными ящичками, аптекарскую чашку из оправленной в золото древесины падуба – от мигреней. А подарки все несли и несли: надушенные ароматами перчатки, хлыст из белейшей кости и кожи, булавки и перья, кольца и милые пустяки от дам, придворных, от всех моих домочадцев. И, поскольку день развивался столь успешно, я, так и быть, разрешила себя утешить.
Ближе к вечеру мы медленно возвращались из аллеи для катания шаров во дворец. От реки поднимался туман, тянулся тонкими пальцами, словно утопленник, тщетно пытаясь уцепиться.
И вдруг меня пронзил озноб, я вся затряслась.
– Ваше Величество, вы позволите?
Робин сорвал с плеч тяжелый бархатный плащ и нежно опустил поверх моего. Я слабо улыбнулась:
– Спасибо, милорд.
Однако холод не отступал, сердце мое колотилось, поджилки дрожали, я не могла понять почему.
Но стоило войти в Большой покой, я увидела и поняла, отчего похолодело
мое сердце. Со шляпой в руке, с застывшим лицом ждал управляющий Робина из Оксфордшира, тот самый Форестер. При нашем появлении он упал на колени и склонил голову.– Говори же, говори! – Голос у Робина стал резкий и хриплый.
Слуга, поднял голову; его черные глаза, словно закрытая книга, не сообщили ничего.
– Милорд, простите, что привез вам дурные вести – пусть Господь укрепит вас и поможет выслушать то, что я скажу: ваша жена скончалась.
– Моя жена?
Он побелел как полотно.
– Упокой, Господь, ее душу! Она отошла с миром? С ней был доктор, священник, дамы?
– Увы, нет, сэр. – Лицо управляющего оставалось бесстрастным. – Трагическая случайность, милорд. Леди Эми осталась в доме одна, она оступилась на лестнице и упала. Мне грустно об этом говорить, милорд, но она сломала себе шею.
Глава 9
Я не могла на него смотреть.
День моего рождения…
День смерти Эми…
И все скажут, что это подстроил он.
Без единого слова я оставила их и убежала в свои покои.
Все мои женщины сделались серыми от страха, Мария Сидни, сестра Робина, была совершенно убита, кузены Фрэнсис Ноллис и Хансдон, все мои кавалеры онемели от ужасной вести – никто не решался произнести хоть слово. В королевских покоях я велела им оставить меня одну и закрылась в опочивальне. Упала на колени и, зарыдав, начала молиться: «Salvum me fac, domine: Спаси меня. Боже; яко дошли воды до души моея…
Вошел во глубину вод, и быстрое течение их увлекает мя…» [5] .
Я пыталась молиться за Эми: «Блаженны умершие в Боге, ибо они упокоятся от долгих трудов…»
Однако страшные, укоризненные голоса не унимались.
Кто это сделал?
Как, это случилось? Кто подстроил?
Только не он…
А если не он, то кто же?
Cui bono, как говорили римляне, кому выгодно?
Я не решалась помыслить об ответе. Только фраза возникла в голове, еле слышная, словно музыка с дальних холмов: Chi ama, crede – кто любит, верит…
5
Спаси меня, Боже… (Пс. 68, 2 – 3)
Однако как все, кто глух к музыке эльфов, чьи уши слишком, нечутки и бренны, я не могла расслышать.
И не могла верить.
У меня не было причин полагать, что он знал заранее. Но всякий, кто прожил бы мою жизнь, разучился бы верить на слово. И я больше не могла доверять.
Медленно уходили часы, моим придворным хватило ума не беспокоить меня. За окном скорбно прокричала сова. Близилась ночь, я промерзла до костей, до глубины души и знала: прежнее ушло, его не воротишь.
Наконец стук, дрожащий, боязливый, и голос Кэт Кэри:
– Ваше Величество…
– Оставьте, Кэри, уйдите…
– Мадам, это…
– Уйдите!
Пауза, затем другой голос, его и в то же время не его:
– Госпожа, я пришел проститься: сегодня я уезжаю в Кумнор.
Проститься?
Он уезжает? Почему это слово, будто копьем, ранило мое сердце – ведь я не хочу его больше видеть, не хочу, чтобы он оставался?
Впрочем, какая теперь разница?
– Впустите лорда Дадли.
Он вошел с видом слуги, которого только что отхлестал суровый хозяин. Едва различимый в сумерках, на негнущихся ногах подошел ко мне – я сидела в оконной нише, без свечей – и упал на одно колено.