Я, Елизавета
Шрифт:
«Боюсь, монсеньор не порадует ваши взоры, – писал из нашего посольства в Париже осторожный, как все судейские, Уолсингем, – ибо к его уродской внешности и тщедушию – даже данное ему при крещении имя Геркулес пришлось заменить на Франциска, имя покойного брата, – он еще и рябой, все его лицо до кончика огромного, нечеловеческого носа изрыто глубокими оспинами».
Слава Богу, мой мавр опустил в своем послании, что принцу нет и двадцати, а мне уже за сорок…
Мне за сорок? Как это может быть, Господи помилуй?
– Мне он не нравится! – бушевал Хаттон, наливаясь
Англичанин, в чьих жилах течет красная кровь? Для меня это означало только одного человека. Но я могла лишь гадать, что думает сам Робин. Теперь он часто покидал двор, а когда возвращался, казался безразличным, и не только ко мне. Я позлорадствовала, видя, как он холоден с глупой вдовицей Дуглас, а та, едва он оставлял двор, тут же уезжала в страшной спешке. Однако все тщетно – он не обращал на нее никакого внимания. И нет чтоб зачахнуть, как героиня какой-нибудь баллады, она вдруг разжирела, пропала ее осиная талия.
– Что же, Дуглас едой утешается? – выпытывала я у Кэт Кэри.
– Вероятно так, мадам, – отвечала Кэт. Она не смотрела мне в глаза. Я понимала. Она, как и все, стеснялась теперь говорить о нем, но я знала, что он по-прежнему меня любит, и понимала, каково ему приходится.
Впрочем, его поведение говорило само за себя.
Как только Дуглас отпросилась от двора поправить здоровье и фигуру, а значит, перестала его преследовать, он сразу нашел время поиграть в кошки-мышки со мной!
Он и поиграл. Французская делегация прибыла, время идет, а Симье не показывается. Наконец я за ним послала. Он объяснил коротко и ясно: «Мадам, лорд Лестер сказал, что вы нездоровы и вас не следует беспокоить».
Мелкая хитрость – у моего лорда их были припасены тысячи.
– Мадам, вам известно, – говорил Берли, тяжело опираясь на палку, чтобы поберечь больную ногу, – как я хочу, чтобы вы вышли замуж и порадовали нас ребенком («Покуда не поздно», – пронеслось между нами невысказанное) ради спокойствия нашего королевства. Но милорд Лестер предвидит жестокие возмущения и мятежи, вроде тех, что вызвал брак вашей сестры с королем Испанским, – он напугал весь совет и клянется, что английский народ никогда не примет короля-француза.
Я бесстрастно кивнула:
– Вот как?
Берли вымучил улыбку:
– Разумеется, милорд мыслит только как добрый протестант, который боится возвращения антихриста Папы в страну истинной веры.
– Разумеется.
Больше ничего сказано не было.
Пришел Новый год, а с ним недобрый, изменчивый, зябкий, промозглый январь; Робин снова танцевал, и снова со вдовой – граф Эссекс скончался в Ирландии от дизентерии, как и муж Дуглас.
Ирландия! Проклятое место…
«Вручаю своих детей заботам вашей милости и присмотру милорда Берли, – читали мы его дрожащий почерк, – свое бренное тело – земле, а свои упования – Господу».
Похороны прошли со всей торжественностью, об этом я позаботилась. Потом
отправилась в карете к Берли, в его дом близ Ковент-Гардена, где мы провели время в невеселых беседах. Удобные покои, ревущий в камине огонь, чудесная обстановка и великолепные шпалеры, подогретое душистое вино, сахарные леденцы и прочие сладости – ничто меня не радовало.– Еще один славный человек погиб! И на вас – воспитание его мальчика! – Я вздохнула. – Тяжелый долг!
Берли переставил негнущуюся ногу и покачал головой:
– Мальчик будет приятелем моему Роберту, который, случись мне погибнуть на службе Вашему Величеству, уповаю, найдет в вашем сердце родительскую любовь.
Я кивнула. Я совсем забыла про его Роберта, бедного уродца, который все-таки выжил и даже, по словам отца, при своем карликовом росте обнаруживал чудесный нрав и острый, не по годам, наследственный ум.
– Ваше Величество благословит нового графа?
– Бедняжка! Да, охотно.
Берли хлопнул в ладоши. Я поневоле широко улыбнулась, когда трое подростков в черном опустились передо мной на колени. Можно не любить Леттис, но дети у нее получаются что надо!
– Ваше Величество…
– Величество…
– Величество…
– Встаньте!
Из трех осиротевших птенцов две девочки, Пенелопа и Доротея, оказались белокурыми зрелыми красавицами. За ними стоял высокий мальчик лет двенадцати, новый граф.
– Подойдите, мой мальчик!
Он вступил ко мне на возвышение. Глаза яркие, бездонные. В зимнем полумраке каштановые волосы под черной шляпой с траурным пером отливали бронзой.
Совсем как Робин в его годы.
– Скажите, сударь, как вас зовут?
Ястребиный взгляд, гордый, воинственный.
– Робин, Ваше Величество.
Робин.
Я выпрямилась и рассмеялась прямо в его серьезное лицо.
– Милорд граф, приветствуя королеву, принято снимать головной убор.
Он напрягся, вспыхнул, яростно сорвал с головы шляпу и швырнул на пол. Я почувствовала странную жалость – из-за смерти его отца? Да я его не знала и знать не хотела – и, подавшись вперед, прижала мальчонку к груди. Он вздрогнул, весь сжался и отвернулся.
– Робин! Как не стыдно!
Пенелопа, старшая сестра, обмерла от грубости невоспитанного братца.
– Пустяки, дорогая.
Смеясь, я раскрыла объятия и отпустила его – из комнаты, из своих мыслей.
Могла ли я знать?
Молодого графа рано было отдавать в университет, поэтому Берли отослал его обратно в поместье. Юных красавиц опекал теперь лорд Хантингдон, а вдовая Леттис вновь оказалась при дворе и вознамерилась покорить всех моих лордов.
Особенно одного.
– Вы танцуете, милорд?
Всю весну и все лето, каждый вечер звучал ее храбрый вызов. Когда леди приглашает, джентльмен не может отказать. Я ехидно посмеивалась, глядя, как она из кожи вон лезет, чтобы заполучить Робина!
Я в него верила. Разумеется, я видела, что ему нравятся ее ухаживания, он охотно тает под взглядом этих миндально-коричных глаз, под этими жаркими манящими взорами – что он, не мужчина? Но она могла вывести из себя!