Я, Елизавета

Я не могла принять трон Нидерландов – хватало дел и у себя в королевстве! Но Штаты, лишенные вождя, не устоят перед Испанией и года.

– Их надо крепче привязать к нам, – убеждал мой кузен Говард, сын моего старого двоюродного деда, лорда-адмирала. – Пошлите лучшего и знатнейшего, достойного вас!

Глаза у Чарльза были теперь, как у отца, умные, нервы крепче, он понимал Англию. Конечно, он прав. Я уже сама это решила. Послать достойного? Кто и сейчас достойнее Робина?

Перед отплытием он пришел приложиться к руке, с ног до головы сверкая парадными доспехами – ему предстояло быть не только моим наместником, но и моим воителем. По моему приказу на проводы собрался весь двор. Когда он уходил, великолепный, в сопровождении племянника Филиппа Сидни и пасынка Эссекса (свет, что ли, такой в конце ноября? – или глаза устали? – зрение притупляется, разве я так, раньше видела? – или я невольно сравниваю его с юным Эссексом – не мальчиком, но, как ни глянь, юношей, высоким, многообещающим), – только я вдруг спросила себя: «Кто этот незнакомец? Когда это у Робина исчезла талия, а волосы поредели, когда увяла кожа? Откуда бралась та божественная поступь, этот ли человек некогда оседлал, пришпорил и объездил мое сердце?»

Рели, тонкий, гибкий, смеясь, как смеются до тридцати, беззаботно махнул музыкантам и подскочил ко мне:

– Музыка ждет. Вашему Величеству угодно танцевать?

Черные кудряшки блестят, глаза уже пляшут, тугое молодое тело пахнет лимоном и лавандой…

Да, Моему Величеству угодно…

Я танцевала, и он танцевал, я перебирала струны, он сочинял стихи, я была очарована, ибо мой Рели умел песней подманивать птиц.

Я назначила его капитаном своей гвардии, пожаловала прекрасными владениями и рентами, а он платил мне своей любовью.

Я набрасывалась на нее с жадностью, так я изголодалась. Я была в тревоге, в гневе, не в себе.

– Вашему Величеству недостает лорда Лестера, – шепнула Кэт Кэри, убирая мои волосы.

О Господи, да! И недостает его именно таким, каким он был! Мне недостает того Робина!

Как нужен мне был Рели, когда пришли первые сообщения из Нидерландов. «Ваш вице-король держит поистине королевский двор, он окружил себя всяческим великолепием», – наивно докладывали мне.

– Что? – взорвалась я. – Мы выколачиваем деньги, сто, двести, триста тысяч фунтов, а он держит двор? – Я обратилась к письму: «И вскоре, как мы слышали, прелестная вице-королева прибудет разделить его труды и заботы…»

Жгучая досада пронзила меня в самое сердце.

Он послал за ней! Они будут изображать короля и королеву – на мои денежки!

Я с силой запустила в стену бокал, он разбился вдребезги.

– Вернуть его! – воззвала я к Берли. – Отобрать все титулы, швырнуть вместе с волчицей Леттис в ближайшую тюрьму!

– Нет, Ваше Величество, – успокаивал Берли.

«Леди, пощадите, – молил Робин в письмах. – Ежели Вы недовольны, она не приедет!»

«Вы больше не вице-король!» – посылала я с самым скорым гонцом.

«Тогда позвольте мне остаться последним из Ваших слуг! – доставляли мне еще быстрее его пресмыкательства. – Оставьте здесь Вашим конюхом, чистить лошадиные копыта…»

Пришлось оставить его, надо было сдерживать испанцев. А мне пришлось простить.

«Роб, – писала я в слезах, пресмыкаясь не хуже его, – летнее полнолуние помутило мой разум, я не владела собой. В мечтах я продолжаю беседовать с тобой и шлю печальное „прости“ моим всевидящим очам, что бдят ради меня. Да хранит тебя Господь от всякого зла, да спасает от всех врагов. Прими миллион благодарностей за труды и заботы. Всегда та же, ER».

Да поможет мне Бог…

Но у меня оставался Рели!

Не назло ли Робину (я знала, как он будет досадовать, когда летучая молва достигнет Европы) пожаловала я Рели богатую винную монополию, подарила городской дом, произвела в рыцари? Мой новый сэр Уолтер рыдал у моих ног и клялся, что откроет для меня новые земли и назовет их «Виргиния» – земля девственницы. Дурацкая юношеская похвальба, но и она меня утешала.

Я отчаянно нуждалась и в юности, и в утешении – старость и даже худшее внезапно постигли почти всех, кто был мне близок. Из Франции сообщили, что мой Лягушонок, моя последняя любовь, герцог Анжуйский, скончался от удара, и я его оплакала. Даже Хаттон выглядел на сорок, а Робин, Господи помилуй, ведь он мой ровесник, моих лет – ему тоже полета! – которых при мне и шепотом назвать не смели, но которые рифмовались со всем, что угнетало меня в это тяжкое время: «казна пуста» и «на уме суета».

Полета!

Ненавижу!

И хватит об этом!

– Парри, убери эту жуткую штуку, она живая, глянь, трясется, как кабаний зад!

Яростно обмахиваясь, я глядела в зеркало. Заботливые руки копались в рыжих кудрях – там поддернут, тут расправят.

– Мадам, перрюке – самое роскошное, что носят леди во Франции…

– Чтоб тебе, Парри!.. Не перечь, называй вещи своими именами, эта штука – парик! Мне, по-твоему, нужен парик?

А если и так, немудрено, после всех пережитых скорбей, таких, что и долготерпеливый Иов принялся бы рвать на себе волосы! Но ведь этот зуд кое-где под волосами, конечно, пройдет с весной?

– Просто улучшенные накладки из волос, мадам, мы ими пользовались и раньше, чтоб немножко подправить природу… как только девушка закончит с притираниями и нанесет румяна…

– Слишком много!

Слишком много всего – нависшая копна рыжих завитушек, кармин и кошениль на щеках, под ними белый свинец и бура поверх персиковой пудры, шеллак и гуммиарабик… – но главное, слишком много надо скрывать, слишком много морщин, слишком много прожитых лет!

Мне недоставало Робина, я жаждала его возвращения, ибо в зеркалах его глаз я не видела своих лет. И месяца не прошло, как мне грубо напомнили, как меня ненавидят, как враги мои, исполненные злобы и зависти, выжидают и строят бесконечные козни.

Однажды, когда я одевалась для присутствия, из прихожей донесся странный шум, а затем гневные крики моих лордов.

– Проклятие, как ее от такого защитить? – сердито и громко возмущался Оксфорд. – Ее Величество не может всякий раз выходить на люди в кирасе! Что она, Боадицея, что ли, королева-воительница?

Голос Уолсингема звучал не меньшей страстью:

– Придется стать!

Отшвырнув фрейлин, я бросилась к дверям:

– Что стряслось?

Ко мне повернулись десять, пятнадцать бледных лиц – горстка моих лордов, стражники…

– Как это вы не можете меня защитить?

Молчание.

Хаттон заговорил первый:

– Ваше Величество слишком уязвимы для нападения. Неусыпный надзор…

– Неусыпный надзор?

Что, опять Вудсток, домашний арест при Марии?

Я не выдержу.

– Лучше умереть, чем жить – в тюрьме!

Оксфорд напрягся:

– Но, мадам, если мы не сумеем вас защитить?

– Бог защитит! Но о чем речь? Зачем тут стража?

– Ваше Величество помнит доктора Вильяма Парри, члена парламента?..

– Нет… да… что с ним?

Берли стиснул руки и шагнул вперед:

– Его задержали в личном саду вашей милости, он бродил с кинжалом и пистолью, клялся прострелить ваше сердце и посадить вашу голову на шест.

Я задохнулась от ужаса:

– Он, верно, безумен!

Уолсингем горько рассмеялся и покачал головой:

– Последние годы он много разъезжал по Европе, миледи. Безумен он или нет, но его подкупили.

– Подкупили? Кто?

Уолсингем пожал плечами: