Я, Елизавета

Подвешению? Помилуй, Боже. Пытка неописуемая, подвешивают за связанные сзади руки, а затем – Иисусе, выговорить трудно! – когда после многочасовых мук сознание милостиво покидает страдальца, его спускают, приводят в чувство, и все начинается снова.

Я вышла из себя:

– И что они сказали, милорд?

Он ликовал, как школьник, подставивший под розги главного врага.

– Они сознались, что покушались не на дона Антонио, а их мишенью были вы, мадам, и что агенты короля Филиппа подкупили вашего врача, этого еврея Лопеса, чтобы вас отравить.

Лопес – lupus [6] .

Волк.

Вот на что он намекал.

Но мой Лопес, который лечил Робина, поддерживал жизнь Уолсингема, когда природа от того отступила, заботливо смягчал последние муки бедного Хаттона, когда тот гнил заживо… Лопес?

Если я хоть что-то понимаю в людях, он не предатель, не отравитель!

Слезы хлынули неудержимо.

– Этим негодным слугам вывернули руки?

Да под такой пыткой вам скажут что угодно, обвинят кого угодно! Безрассудный юнец, у вас нет ничего против доктора! Вы ничего не докажете! Я знаю, он невиновен!

6

Волк (лат.).

Надо было догадаться, что противодействие только раззадорит моего лорда. Я пыталась обуздать его, назначила Роберта и Берли допросить Лопеса вместе с ним.

– Ваше Величество, он невиновен, никакого заговора нет, – уверял меня Берли после долгих часов допроса.

– Мадам, вас обманывают! – настаивал мой лорд и вознамерился это доказать.

Итак, пробудился старый испанский страх, и теперь страхи и заговоры плодились быстрее скорпионов. Пока жив был Уолсингем, нити его паутины были так прочны, что, если ловилась муха, если билась оса, если кому-то отрывали лапки и крылышки, даже если рабочая пчела, вылетев из улья, исчезала невесть куда, я этого не слышала, не замечала. Теперь выползло наружу что-то склизкое, мерзкое, непонятное, мутило липкий ил, испускало зловонные вредоносные пары. В начале лета довольно странно погиб один сочинитель пьес.

– Марло, с дозволения Вашего Величества, – в Детфордской таверне, во время ссоры из-за счета, – доложил лорд Бакхерст, мой новый тайный советник, боевой, но сдержанный. – И драка, и поножовщина – пустяки, но как бы не было за этим чего. (Боже, опять заговор?) Убитый молодой человек уже был взят на заметку, лорд Берли распорядился допросить его в Звездной палате.

– И?..

Бакхерст брезгливо сморщил длинный нос:

– Мужеложец он был, мадам, да еще этим бравировал, хвастался, мол, мальчиков с ним лучше не оставлять. Вообще скользкий тип – вроде бы он Марло, а назывался то Марли, то Морли, Марлин, Мерлин – одно слово, мерзкий…

– Хватит каламбурить, сэр! Ближе к сути!

Он склонил голову. По его знаку мне подали пергамент. Я пробежала глазами строки:

Кристоферу Марло, сочинителю пьес, перед Звездной палатой Ее Величества надлежит ответить за вменяемые ему речения, а именно:

Во-первых, что религию выдумали, дабы держать людей в страхе.

Во-вторых, что Христос был ублюдок, а его мать – шлюха.

В-третьих, что Иисус держал в любовниках Иоанна Крестителя.

В-четвертых, что все, кто не любит табак и мальчиков, глупцы».

Я глазам не верила – что за богохульство!

И неприкрытая содомия вдобавок, если я что-нибудь в этом понимаю, так и слышится скулеж пухлозадого Ганимеда.

В то лето в Лондоне скулили и другие. Еще одного грамотея, сочинителя для сцены, взяли по делу Марло и допросили. Кид, как его, Фрэнсис? Нет, Томас. С ним наш главный палач Топклифф чуток перестарался, а тот возьми да умри под пыткой. Бедняга только в том и провинился, что снимал комнату пополам с коллегой. Но и пытками не вырвали у него темных тайн жизни и смерти Марло. Он клялся, что тот был благонамеренный горожанин и никакого злого умысла против меня не существует.

– Ваше Величество, Кида загубили беззаконно! – протестовал лорд Оксфорд. – Он писал новую пьесу, которая затмила бы даже его шедевр, Испанскую трагедию». Ваше Величество видели ее на Масленицу…

– Где призрак орет: Справедливость, месть!», а кто-то притворяется безумным и представляет пьесу, чтобы убийца признал свою вину?

– Она самая, мадам. Замысел просто отличный.

Замысел действительно хорош, можно перекроить и со временем подать снова, ибо с похорон Кида поминный пирог сгодился на пир другого писаки. Видели здесь, при дворе, пару месяцев назад пьесу «Гамлет, принц Датский»? Не подумали, что Шекспир, мастер урвать там и сям, уволок у покойного собрата целую историю, здесь убрал, там вставил и сляпал вещицу, которую пристало бы назвать датской трагедией»?

– Что слышно о докторе Лопесе?

– Пока ничего, Ваше Величество. Но милорд убежден, что со временем он сознается.

– Я не велела пытать его – никоим образом, это известно?

– Мадам, известно – и исполнено.

Нет сил продолжать, а надо продолжать.

И смерть продолжается, и жизнь продолжается.

И вот бедный Лопес дрожал до смертного пота в стенах Тауэра, а над нами сгущались иные тучи. Солнечные дни в Теобалдсе, в парке старого Берли, застыли в воспоминаниях третной картинкой, похищенной у вечности, вставленной во время, в рамку серого неба и беспросветных дождей. Когда в сентябре наступил мой день рождения, я запретила все празднества, не до веселья нам было.

И уж конечно, не потому, что перевалило на седьмой десяток, и думать не смейте! Что значит шестьдесят лет для такой женщины, как я!

Но как веселиться, если в нашей многострадальной стране вновь неурожай? Пшеница заросла сорняками и полегла, ячмень почернел и заплесневел, вороны жирели на падали – свирепствовал ящур, деревенский люд исхудал.

Каждое воскресенье в каждой церкви слышалось одно и тоже: Domine ut quis, ut quis, Domine? Почто, Господи, почто отступил от нас, почто воспылал гневом на овцы Твоя?

Роберт неусыпно собирал сведения.

– В Лондоне зерно подорожало с семи до десяти шиллингов за бушель, Ваше Величество…

– Десять шиллингов?! Что с нами будет?

– Пятнадцать в Бристоу, восемнадцать в Шрусбери…

– Господи помилуй!

Бедняки начали умирать в начале осени. Но каждый сгинувший младенец, каждый до срока угасший старик радовал жестокосердных. Поистине никогда не были счастливее недовольные, возмутители спокойствия, смутьяны, что питаются бедствиями и недовольством. Теперь-то они обнадежились, теперь-то искали случая взбрыкнуть и сбросить нас, и я с растущим страхом чувствовала, как бразды правления ускользают из моих рук.

Ибо моль в наше государство летела не только из Рима, вскармливалась не только Римом, приносилась не только жаркими дуновениями Рима. Нет, были и свои, доморощенные скребуны и грызуны, жадные и невежественные, уверенные в себе почище иного папского прелата и самого антихриста.

А начали мои парламентарии, эта горстка самодовольных властолюбцев, назойливых болтунов! Ныне как раз была сессия, и мой лорд-хранитель печати, верный сэр Джон Пакеринг, имел с ними уйму хлопот. Во главе кучки моих лордов он пришел из палаты общин ко мне в Уайтхолл. Я кисла от скуки в своих покоях, лень было даже побренчать на вирджиналах, подсесть к играющим в карты дамам. Мой лорд занимался делом Лопеса, и мне было не до забав. Но от доклада Пакеринга у меня запылало нутро.