Я, Елизавета
Шрифт:
Но орлица вьет гнездо с орлом, львица находит пару в своей стае. Я, принцесса по крови, могу сочетаться лишь с принцем, мне не пристало ложиться с простым смертным.
И к тому же…
О, Господи, к тому же…
Тес, послушайте…
Посещение Пикеринга странным образом вывело меня из равновесия. Я вновь и вновь прокручивала в мозгу всю головоломку. Разумеется, я должна выйти замуж. И, разумеется, где-то в мире есть человек, которого я смогу полюбить.
Однако часто ли в королевских семьях женятся по любви? Сколько себя помню, всегда считала, что в праве выбора мне отказано. При всех своих богатствах, титулах и привилегиях я была
Но ведь и в династических браках случается любовь, разве не так? Сестра Мария любила Филиппа, любила до самозабвения. А он ее – нет.
– Бывают ли счастливыми королевские браки? – со слезами вопрошала я Кэт. – Есть ли у королей и королев надежда на любовь?
Она бросила уборку и удивленно вытаращилась на меня:
– А как же, миледи! Ваш отец влюбился двенадцати лет от роду, хотя свадьбы ему пришлось дожидаться еще шесть!
По приказу отца, после смерти старшего брата и отцовского решения помолвить младшего с бывшей невесткой, у Вестминстерского алтаря, перед толпой епископов и архиепископов в синем и белом, в золоте и пурпуре, принося клятву жениться на незнакомой испанке, ставшей женщиной в то время, когда он еще оставался ребенком?
Члены парламента были в восторге. Они любили Екатерину за ее приданое, за то, как долго она, словно бедная терпеливая Гризельда, сносила все тяготы ради желанного мужа.
Но больше всех любил ее сам Генрих. И она любила его – любила редкой и сильной любовью, тем более странной, что их обвенчали только что не насильно.
«Воистину, – писал ее отцу чрезвычайно довольный испанский посол, – браки заключаются на небесах».
К свадьбе Генрих украсил весь летний Лондон их общей эмблемой – переплетенными розой и гранатом, и все фонтаны в Сити били сладким, золотистым испанским вином.
Как-то вечером они ужинали в Вестминстерском дворце, и вдруг Генрих исчез. Через несколько секунд грянули трубы, слуги отдернули занавес, и взорам гостей предстала беседка, из которой открывался вид на роскошный цветник.
В саду стояли шестеро господ в алых камзолах, у самого высокого из шестерых, у Генриха, на груди сиял девиз, выложенный пластинками из чистого золота: «Мое сердце не лжет».
«Если я изменю, – пел он, – значит, верности нет на земле». Потом он положил к Екатерининым ногам золоченое сердце, и вместе, рука об руку, они открыли бал.
Любила? Конечно, любила. Какая бы женщина не полюбила?
Но кого мне с той же силой полюбить теперь, когда пришло мое время?
Глава 5
Хочу ли я выйти замуж?
Могу ли?
Могу ли выйти замуж, если я влюблена – в жизнь, в Англию, в мою корону, в себя самое?
Дни удлинились, зима растаяла и утекла ручьями, огонь в очаге поутих, а я все раздумывала. Уж если говорить о браке, я предпочла бы роль мужа, не жены! Я прекрасно видела на примерах Марии и Екатерины, что значит быть женой, покоряться мужу, его воле. В браке мужчина приобретает, женщина теряет. И еще кое-что я узнала о браке от моего покойного лорда, барона Тома: в любви женщина проигрывает, потому что мы всегда любим, мы не выбираем, выбирает мужчина! Так должна ли я выходить замуж? Да еще без любви?
Чтобы брак был по всем правилам – должна; королева не может руководствоваться только своим сердцем, как простая телятница. «Но женщина, которая отдается мужу без любви, – протестовала
моя плоть, – торгует собой, как последняя уличная девка!»Однако если женщина испытывает этот трепет, этот жар в чреслах, мужчины считают ее шлюхой! А дочери Анны Болейн следовало бы помнить, что ожидает шлюху…
Так за кого я могу выйти замуж, не согрешив против порядочности?
Ни за кого!
«Ты повенчалась с Англией, – кричала моя душа, – и каждодневно печешься о ней, как верная жена!» Я в сердцах повернула на пальце золотое коронационное кольцо. На эту стезю направил меня Сесил в день моего восшествия на престол. А забот было не счесть. Государство, которому я отдалась, гнило, как дуб, от сердцевины к краям. И сердцевиной этой были деньги.
Безденежье – проклятие королей!
Безденежье и войны!
И долги! Мария оставила долги по всей Европе, и под убийственные, безумные проценты: деньги, деньги, деньги…
День и ночь мы говорили о деньгах, Сесил и я. Потом Сесил нашел нужного человека: Томаса Грешема, европейского финансиста, но англичанина до мозга костей; каждое его слово было серебро, каждое дело – золото. Спокойная компетентность Сесила успокаивала мой смятенный дух – да нет, он сам был моим духом, моим добрым духом, я так и говорила: «Что бы я делала без вашего незримого руководства, без вашего невидимого присутствия, сэр Дух?»
Через несколько дней Грешем представил свой первый доклад. «Ваше Величество, вам надо восстановить национальную валюту! Она в полном небрежении, и само имя Англии чернится каждой сомнительной монетой. Если вы хотите вернуть доверие к нашей стране, здесь и за границей, это – единственный путь».
«Чтобы избежать войн, – сказал Сесил, – надо обороняться».
А для этого надо покупать оружие и людей.
А на это нужны деньги…
Деньги…
И Ваше Величество должны выйти замуж…
Замуж…
Выйти замуж ради денег?
Но у кого они есть?
Праздник Урожая прошел в слезах от рассвета и до заката; в Виндзоре я мучилась теми же невеселыми мыслями, что преследовали меня в Вестминстере и Уайт-холле. Как я ненавидела эти сырые августовские дни, когда нельзя ни гулять, ни ездить верхом – остается только сидеть взаперти. Даже жаркий, не по сезону, огонь в очаге не согревал дворец: в комнате пахло сыростью, как в склепе.
Замужество и деньги, Франция и Шотландия, деньги и замужество…
Апатично раскладывая пасьянс (мысли мои были заняты все теми же неотвязно мучившими меня проблемами), я услышала, как дамы щебечут и хихикают над только что принесенным пакетом. «Идите сюда! – раздраженно крикнула я. – Над чем вы там смеетесь?»
Екатерина Грей, выступив вперед на коротких ослиных ножках, с реверансом протянула переплетенный в красную кожу томик и уставилась на меня пустыми желтыми глазами. Пусть она мне кузина, семейного духа в ней ни на грош! А еще выставляет себя ближайшей родственницей, похваляется правами наследницы и при всяком случае норовит уязвить. Я оскалилась.
– Доставили книги, – сказала она своим омерзительным школярским голоском, точь-в-точь как у покойницы Джейн. – Вот эта – из Женевы. Против Вашего Величества.
– Что? Против меня?
– Полоумный шотландец, изгнанный с родины, напыщенный пустозвон, бродячий проповедник, госпожа, – поспешно вмешалась Кэт Кэри, которая всегда замечала, что Екатерина хочет меня задеть, – жалкий попик по фамилии Нокс выпустил совершенно смехотворный памфлет…
Анна Уорвик поторопилась ее поддержать: