Я Кирпич
Шрифт:
— Остальные — это кто?
— Блазни, заложные, мары…
— Еще бы знать, кто это такие… Позже обсудим. А голос? А голос твой… простецы могут слышать?
— Могут. Звери — нет, а люди — да.
— Тогда спрячь рыльце поглубже, пока до дому не дойдем. Вылезать и каркать — только по моей команде! Иначе удавлю! Понятно?
— Да, о Великий! Как ты добр! Но мары-то меня и в торбе увидят. Но их тут нет. Блазней такоже нет, никого нет нынеча, всех ты давеча разогнал, о Великий!
А ведь правильно Букач проскрипела: простые люди, вроде меня — одно, зато продвинутая городская нечисть — это, должно быть, совсем иное… Хотя… Я видимо, тоже теперь не такой уж простой людь, раз у меня дополнительное зрение открылось
Мысли мои, обрывочные и ущербные, медленно ворочаются, в отличие от эмоций: покуда я эту додумал, ноги меня уже к выходу принесли, мы с Букач уже на середине Третьего Елагина моста, где однажды, съезжая на роликах, я железные ворота лбом едва не снес… Заставляю себя притормозить, благо не на колесах, вообще останавливаюсь — и вытягиваю перед собою руки.
Ладони как ладони, красноватые, широкие, девушки уверяют, что теплые и мягкие… Пальцы как пальцы, у артистов они поизящнее, не такие мужицкие… ногти подпилить пора… А голубоватого сияния, которое на них налипло полчаса назад, нету. Чисто, пусто. Куда оно делось? Впиталось в меня, рассеялось по воздуху?
И вдруг опять случилось чудо, из разряда тех, к которым мало-помалу я стал не то чтобы привыкать, но приноравливаться: напряг зрение внутреннее, напряг волю, напряг пальцы — оп-па! — в правой руке опять голубоватое свечение в виде короткого меча… либо длинного кинжала… Струится, колышется… нет в этом свечении твердости стальной. А еще поднапрягся… Укрепился мечик, выпрямился. Даже сам себе я не способен объяснить толком, какую часть своего Я требуется мобилизовать, сгруппировать, скоординировать, чтобы стало что-то этакое чудесатенькое получаться… Это как ушами шевелить: сам научился, а кому-то другому передать накопленные умения — ну никак, слов таких нет в умственном багаже.
Почему именно меч-нож-кинжал? Я переключил внимание на левую руку: там тоже клинок вырос… а на правой исчез…
— Букач, высунь рыльце. Ты видишь — что у меня на левой руке? Магию видишь?
— Да, о Великий, не убивай меня!
— Ну что ты сразу хныкать? Никто не собирается… покамест… Что ты видишь?
— Пырялку.
— Блин! Сказано же: не дрожи. Просто я экспериментирую.
Тут я спохватился, зыркнул по сторонам — нет, абсолютно никому нет никакого дела до того, что чувак руками машет и сам с собой разговаривает. Раньше в людных местах на это больше обращали внимание, а теперь каждый пятый при мобильной гарнитуре, им, типа, лень трубку возле уха держать, вот и ходят по улице, разговаривают вслух не пойми с кем.
Пырялку она видит. Нуте-с, нуте-с… А если так? — я зачем-то набрал в легкие побольше воздуху и яростно вперился вытаращенным взглядом в обе растопыренные ладони. Если я и колдовал — то дикарски… наобум, не имея ни малейшего представления о том, как это делать. Просто пожелал, чтобы у меня когти на руках появились вместо гладиуса или томагавка — и они появились, выросли, точно такие же, как у Фредди Крюгера! Длинные, острые на вид, полный десяток — по числу пальцев — и полупрозрачные, голубого оттенка.
— А сейчас у меня что, а, Букач? Что у меня на руках, на пальцах?
— Дак рожны! Вона, страх один, какие!
— Чего, как ты сказала? Рожны?
— Пощади, о Великий!
— Повтори, как ты когти назвала?
— Ну, эти… вилы, рожны. А когти-то — оно вернее! Ты прав, о Великий, а я прошиблася. Не убивай!
— НЕ УБЬЮ! Блинннн!.. Достала ты меня конкретно своими мольбами. Не убью, сказано же. Значит, ты видишь мои когти?
— Да, о Великий.
— А сейчас? — Я спрашиваю, а сам захотел, чтобы когти укоротились… пусть вообще из вида исчезнут… — и они послушно пропали с пальцев.
— А ныне-то будто в рукавички попрятались! Как ты добр ко мне, о Великий, ты меня пощадил!
— Это временно, пока нервы не лопнут. Значит, так. Просьбами о пощаде меня
больше не допекать, потому что а) пока не собираюсь я тебя изничтожать б) захочу — не помогут твои мольбы. Ясно?— Да, о Великий!
— О великим не называть. А зови… Кирпичом зови.
И тут Букач впервые за время второго нашего с нею знакомства, проявила неповиновение моей воле, пусть и на словах: еще дальше высунула из сумки хоботок рыльце, раззявила его и… не знаю как это сформулировать… ну, заплакала, зарыдала. Несмотря на то, что всхлипов, как таковых, не слыхать, да и слез не видно — однако я понимаю, что рыдает.
— Я не могу, о Великий! Не могу тебя Кирпичом чехвостить, убей лучше!
Странно. То ли мы с Букач оба сумасшедшие, а не только я один, то ли у слова «кирпич» есть некие сакральные смыслы, о которых я ничего не знаю.
— Так. Букач, быстро прекратила истерику, нам через минуту в маршрутку садиться! Что такого плохого или неправильного в слове кирпич? Отвечай, не тормози.
— Не знаю, о Великий!
Она не знает. Угу. А мы уже вплотную подобрались к остановке возле метро «Старая деревня», и я прикидываю, на какой маршрут нам будет повыгоднее сесть, чтобы как можно ближе подобраться к дому, потому что прямо к нему отсюда ничего не идет кроме такси… Ай-яй-яй, порази меня гром! Мне же еще в компьютерный магазин заехать надо, заказ забрать! Все, проблемы выбора завершились благополучно в пользу такси! Но — это тем более надо будет нам с Букач заранее разговор утрамбовать до логического конца.
— Что такое кирпич? Отвечай.
— Ну, это… это как камень. Стены ими собирают. Склепы возводят… для мертвяков, чтобы их в заложных переделывать… Потому — неправильно так-то звать. Ты-то — вон, высок статью! Выше всех!
— Заложные — это кто?
— Да низкие! Под кирпичами-то по черному умыслу и погребенные!
— И всё?
— Да, о Великий. Не гневайся.
Понял я через слово эти путаные объяснения «от Букач», и понял так: я — в её мнении — фигура очень высокого ранга, «о Великий», типа! Кирпич же — всего лишь атрибут неправильного погребения, чтобы из человеческих покойников создать нечисть самого низкого ранга. Может, я правильно врубился, а может — и сам домыслил, но вникать сейчас просто некогда, отложим дознание до лучших времен.
— Я не гневаюсь. А только чувствую, что с двумя такими молодцами как вы с Дэви, я до собственного юбилея не дотяну. В смысле, до тридцатника… Не с молодцами, с молодицами…
— Не поняла я, о Великий, словес твоих! Не гневайся!
— Я не гневаюсь. И вообще — это я не тебе говорил. Теперь же ты слушай, внимай: сейчас мы сядем вон в ту повозку, ведомую простецом-человеком, поэтому ты, Букач, должна сидеть с захлопнутой пастью и не издавать ни звука. Заговоришь — только когда я разрешу, а это будет не ранее, чем мы покинем автомобиль и некий магазин сразу же после автомобиля. Понятно?
— Да, о Великий. Что такое магазин?
— Лабаз, торговая лавка. Поняла?
— Да, о Великий.
Вот, почему я такой мягкий, словно воск? И почему — воск? По чести сказать, про свойства пчелиного воска я знаю только из книг, в руках никогда не держал, разве что запах иногда чуял… Но — воск мягкий, вот и я то и дело оказываюсь размазней! Дэви — постоянно, когда я дома, нудит под ухом, Катя Горячева пытается вертеть мною как хочет… Ну, предположим, у Кати не слишком сие получается, и у Ленчика с Женчиком тоже, но зато эти две охренетительные особы… трещалки… благоприобретенные опухоли моего мозга и когда-то безмятежного бытия… Обе стелются предо мною, как перед Зевсом: сплошь фимиамы, падания ниц, мольбы, славословия, объяснения в любви… И обе с легкостью выкручивают для себя, в общении со мною, все желаемое, что от меня зависит… Ужели в этом донорском беспределе — судьба всех мужчин? Если верить покетбукам, блогбастерам и собственному жизненному опыту — то да.