Я тебя сделаю!
Шрифт:
И подруга кивнула на огромное фарфоровое блюдо с голубой полоской по краю.
— А почему бы и нет? — решила тетенька. И стала вспоминать, что она хочет, и отчего должна отказываться. Она хотела, как выяснилось, немного:
Новую дубленку и сапоги.
Вынуть мужа Петьку из-под старого «запорожца», под которым тот валялся все выходные, и обратить его взоры к себе. Для этого она захотела новую машинку для Петьки.
Она захотела занять чем-нибудь приятным начальницу Стеллу Сигизмундовну, чтобы та отекла от нее со своими претензиями и бессмысленными
Она захотела провести отпуск не на грядках в Монино, а у моря теплого.
И тогда тетенька решила действовать!
Она подумала и придумала: для исполнения желания нужно поместить символ желаемого посреди блюдечка с голубой каемочкой: денежку, или картинку с морем и пальмой, или логотип фирмы, от которой благ требуется, или фамилию директора, с кем договор заключать, или красивый брелок к ключам от новенькой машины, или еще что нужное.
И стала по одному все это помещать, и стали ей эти блага сыпаться из тарелочки щедрой волной. Первой дубленка выскочила, за ней сапоги итальянские на каблучке да с блестящими камушками. Потом ключи от машины зазвенели, и сама машина во дворе забибикала. Петька тут же мухой вылетел во двор и уткнулся в новенькую игрушку Потом пара билетов на самолет и путевки в Хургаду, стопка договоров, пачка фотографий из круиза, разноцветные безделушки, которые нынче бельем называются…
Время шло, вещей в доме прибавилось, а счастья было не видно, как и раньше. Однажды с блюдечка спрыгнула румяная старушка-домработница — пыль с добра вытирать. Покрутилась она по хозяйству с недельку, уразумела уклад хозяйский и однажды и говорит: «Тетенька, а что ты смурная такая? Нешто печаль какую испытываешь, али нужда в чем?»
Нахмурилась тетенька, в смысле девочка бывшая, и говорит: «Нет нужды у меня, все прекрасно», а старушка продолжает: «А что ж ты как уксусу наглоталась?»
Тетенька плечами пожала и пошла к тарелочке за помадой французской — по каталогу приноровилась заказывать. Намазала свои губы сжатые фиолетовым, да стала как сейф неприступный и неулыбчивый.
А бабулька смекалистая увидела такое дело, да говорит: «Все ты себе подарила, тетенька, да одно забыла: себя у тебя нету Вещи ты любишь, и вещей у тебя полон дом, а вот ты сама себя не любишь, и потому сама у себя отсутствуешь». Как схватит тетеньку! Да как посадит ее на блюдечко!
Тетенька верещит, упирается, боится блюдечко раздавить — она еще сервиз не заказала перламутровый! Но старушонка ловкая оказалась, под микитки тетеньку держит, да верещит весело:
«Тетку в блюдце посажу, саму к себе приворожу, коль себя сможешь любить, то счастливо будешь жить!»Тут перестала тетенька упираться, заулыбалась, помаду синюшную обтерла, с блюдца спрыгнула и рассмеялась, потому что опять в девчонку превратилась. Только в веселую. Заскакала девчонка, хвалилки и смеялки себе поет, лепестками себя обсыпает, яблочную воду душистую на себя из кувшина расписного поливает, и радуется! И никому ничего не должна!
Да с нее никто ничего и не спрашивает — все ей только радуются да любуются!
Любовь — великая сила! И сервиз ни при чем получается…
Тапочковый переворот
«Ой, да зазноби-и-и-и-и-и-м-и-м-м-и-м-мло!»
Песня была тоскливая, неделя была несчастливая…
В доме было неуютно. Осень плакала, октябрьский дождик
поливал, было серо и знобило — песня была правильная. Серенада Марципановна запахнулась в теплую курточку и оглядела свою недвижимость. Недвижимость требовала ремонта, причем требовала немедленно и безоговорочно, иначе грозила беспорядками и переворотом.Серенада поморщилась — это была наболевшая проблема из проблем. Ремонт начался года четыре назад, и оборвался на полуслове, вытесненный работой, командировками, страхом разрухи ремонтной. На ремонт в хозяйстве средства имелись, но не было ни времени, ни сил. Но впадать в тоску по этому поводу не хотелось, поэтому Серенада попыталась сделать веселое лицо и превратить все в игру — иначе долгожданные выходные были бы загублены тяжелыми думами.
— Ну-с, переворотов мы не боимся, мы себе сейчас сами переворот устроим! — Серенада Марципановна плюхнулась на диванчик, притворилась веселой и перевернулась два раза с боку на бок и еще один раз через голову.
— А вот ремонтов мы опасаемся, — пробурчала потихоньку она, — особенно капитальных.
Уселась за стол и стала думу думать. «Переворот — штука знатная, это мы в школе по истории проходили — весь учебник сплошные перевороты. И нынешний век ввел моду на перевороты фактурные — судите сами: на стыке тысячелетий были модны бархатные революции, затем пошли цветные: оранжевые, голубые. В Грузии вот розовую устроили, зеленые тоже вечно что-то переворачивают, иногда даже пароходы… Как переворачивают пароходы? Наверняка ведь „не так, как поезда“», — закралась в ум филосовская мысль, но Серенада Марципановна пресекла сию умственную эскападу и вернулась в реальность:
— Да, другого выхода нет, — она села за компьютер, потыкала клавиатуру и вот потянулась из принтера бумага с пугающе крупным малинового цвета шрифтом:
ОСТОРОЖНО!
РЕМОНТНЫЕ РАБОТЫ!
Три листа пришлось склеить. Получился прямо плакат строительный! Надо на дверь входную приделать его — может быть, это ускорит ремонт? Серенада Марципановна и плакатик перевернула — переворот так переворот! Это были, конечно, волшебные действия, настроение они поднимали, но состояния недвижимости они не улучшали — берлога да и только!
— Берлога, берлога… Может быть, я медведица? Что у нас есть медведь по сути? — МедьВедь. Сущность, которая ведает, где мед. Или где медь. И я ведаю! В Смоленском пассаже меду полно — целая витрина! — она глянула в окно: зеленые буквы на здании пассажа еще не горели. — А медь у нас в бубнах и дудках!
Взяла бубен, привезенный из каких-то заморских странствий, и подошла к зеркалу. Отражение смотрело пристально, но медведя напоминало мало.
— Медведи бывают разноцветные, как перевороты: бурые, черные, белые… Есть еще панда — кошачий медведь, и коала — игрушечный. Но раз нам грозят митинги и перевороты — я буду революционный медведь — красный! — и Серенада Марципановна вдобавок к бубну нацепила на себя смешную красную шапочку с ушками и хвостиком.
— О! Я — Красная Мишапочка! — воскликнула она, и добавила: — Ну не медеведица же! Мишапочка куда благозвучнее. И в имени — и Мишка, и Шапочка!
Серенада Марципановна, а теперь уже Красная Мишапочка, запрыгала в диком танце — так, по ее мнению, должны были танцевать волшебные революционные мишки.
Она чуть не шлепнулась, споткнувшись об аккуратный коврик, на котором стояли носами к стенке новые, но уже изрядно запыленные коричневые замшевые тапочки.
Красная Мишапочка хотела было поправить коврик и продолжить веселье, но вдруг замерла на месте на секунду, а потом хлопнула ладошкой себя по лбу: