Якорь в сердце
Шрифт:
Ильзе отнеслась к новости по-женски практично.
— Может быть, переберемся в Ригу, — предложила она. — Иностранцы привыкли к удобствам. А у нас даже помыться нельзя как следует — пока согреешь второй чан с водой, первый уже остыл.
— Тебе же эта жизнь по душе, — возразил Петерис. — Почему ты думаешь, что Гите она не понравится? Такого человека, как она, житейские мелочи мало трогают.
— Ты забываешь, сколько лет прошло. Вполне может стать, что твоя Гита превратилась в толстую тетю, которую больше всего на свете заботит собственный радикулит и одышка. — Ильзе не сумела подавить невесть откуда взявшуюся ревность. —
— Я заехал к нему, два раза звонил, а он точно сквозь землю провалился. Ну ничего, до послезавтра я его найду.
На заводской окраине города народ рано собирается на работу. Проезжая мимо очередей у трамвайных и троллейбусных остановок, Бартан вспомнил первые послевоенные годы, когда по этой улице спешил субботними вечерами к Кристапу и его матери — самым близким людям во всей огромной и еще необжитой Риге. У них он проводил конец недели, наслаждаясь семейным теплом после строгих порядков интерната. Здесь он мог чувствовать себя как дома, есть сколько влезет, ложиться когда захочется, с книжкой в руках, всем существом ощущая заботу и внимание матери Кристапа.
Сколько воды утекло с тех пор, как он гостил тут последний раз! Правда, Кристап теперь живет в своей мастерской в другом конце города, встречаются они относительно часто. Но именно поэтому следовало время от времени заглядывать к мамаше. Одна в пустой квартире, она, наверное, чувствовала себя очень одиноко.
Петерис поднялся на четвертый этаж, постучал. Никто не отозвался. Он нажал ручку — дверь распахнулась. В этом старом доме посетитель прямо с лестницы попадал на кухню. В ней не было ничего от современного функционализма. Скорее наоборот — одну стену целиком занимал громоздкий трехэтажный буфет. Хотя лучшая пора его многолетней службы давно миновала, с ним не спешили расстаться, потому что в бесчисленных ящиках и шкафчиках удобно размещалась и посуда, и белье, и запасы провизии. Вторую стену почти целиком покрывали узорчатые полотенца и салфеточки, на которых были вышиты весьма полезные и поучительные изречения.
В комнате тоже никого не оказалось. Она выглядела совсем как во времена Кристапа — тахта, стол, несколько стульев и книжная полка. И всюду, даже над дверными притолоками, глиняные фигуры и маски, первые самостоятельные пробы Кристапа. Вглядевшись повнимательней, Петерис подумал, что почти все скульптуры, каждая по-своему, повторяют черты одного и того же подростка. Это была та самая Гита, какой она сохранилась и в его памяти, девушка с выражением испуга и упрямства на лице.
Петерис повернулся.
В кухню вошла мамаша Кристапа с пустым мусорным ведром в руке. Она тяжело дышала после подъема по крутой лестнице, но, увидев гостя, радостно засуетилась.
— Сейчас, Пич, сынок, сейчас согрею. Ты ведь без кофейку и часа прожить не можешь, уж я-то знаю.
— Верно, тетушка Эльза, выпьем кофейку, — охотно согласился Петерис. — Где ж еще нам его пить, как не у старых друзей! Ну а что поделывает наш холостяк?
— Думаешь, я его вижу? — пожаловалась мать. — Забежал на минуту, буркнул, что уезжает в деревню, и умчался. С трудом уговорила подождать, пока намажу хлеба на дорогу.
— Что?! — Петерис вскочил. — И не сказал, когда вернется?
— Когда же он матери что-нибудь говорил? — усмехнулась старушка. —
Своей Аусме, может, и сказал… Ты уже уходишь? — воскликнула она, видя, что Петерис заторопился.— Я спешу. Но обязательно приеду послезавтра и повезу вас на митинг в Саласпилс. Только наденьте свое лучшее шелковое платье. Может быть, то черное, в котором вы были на моей свадьбе.
— Такое старомодное? — возмутилась мамаша Кристапа. — Вообще, Пич, что ты опять затеял?
— Скоро увидите и порадуетесь за сына, — Петерис старался быть таинственным, но его ненадолго хватило. — Завтра приедет один человек, который знает о Кристапе всю правду.
— И о тех жемчужинах тоже? — встрепенулась мамаша.
Он промолчал. На это оставалось только надеяться. Петерис сам не понимал, почему ему так не хочется одному встречать гостью, которая нежданно-негаданно вынырнула из далекого прошлого. Это нежелание лишь частично можно было объяснить общительностью характера, неуемной страстью организовывать и устраивать. Наверное, в глубине души он опасался слезливой сцены свидания, стеснялся своего неумения облекать сильные чувства в простые слова. И как утопающий, готовый ухватиться за соломинку, Петерис поехал к Калныню, которого никогда не считал близким другом.
Волдемар Калнынь выглядел значительно старше своих пятидесяти пяти лет. «Такому мужчине сидеть бы в отдельном кабинете, за письменным столом, зарывшись в папках, а не гоняться по белу свету за информацией для телепанорамы», — с сочувствием подумал Петерис, наблюдая, с каким трудом Калнынь залезает в микроавтобус телестудии и с какой натугой, завидев неожиданного посетителя, выкарабкивается из него.
Сбивчивый рассказ Петериса нисколько на него не подействовал. Ну и что, мол, с того?
— У Гиты создастся впечатление, что ее избегают, — не отступался Петерис.
— Звони Кристапу еще раз, — ответил Калнынь с видом крайне занятого человека. — Мне некогда.
— Он куда-то уехал. Ты же работал вместе с Гитой в лагерной больнице. Будь человеком, Волдик!
— Если бы не эта передача о митинге в Саласпилсе… — на мгновение заколебался Калнынь, а затем прямо спросил: — А почему ты не хочешь оставаться с ней наедине? Спроси без обиняков, где она моталась все эти годы, и дело с концом!
— Но Гита спасла мне жизнь… — ответил Петерис в замешательстве. — И теперь приезжает в гости… Я не умею так грубо.
— Ничего, она еще тебе исповедуется, если только осталось у нее сердце в груди. Не тебе, так твоей Ильзе, разве ты женщин не знаешь? — Вдруг Калныня осенила отличная идея: — Слушай, предложи Гите выступить на митинге или по телевидению, тогда сразу увидим, что она собой представляет. И смотри, без твоих обычных ученых сложностей! Мы имеем право знать правду.
Бартану не раз приходилось спешить навстречу друзьям к дальним поездам, торчать часами в аэропорту, осаждая справочные бюро. Но пароход он встречал впервые в жизни. Поэтому его так удивило праздничное настроение, царящее в Рижском морском порту.
Лайнер еще был далеко, а на берегу уже играл духовой оркестр. Людей собралось много — родственники, знакомые, девушки в национальной одежде, пионеры с знаменами, барабаном и горном, приглашенные Обществом культурных связей с заграницей, официальные представители, тщетно пытавшиеся пригладить волосы, которые трепал свежий морской ветерок.