Ямочка

Сесть незаслуженно в семнадцать лет, а освободиться в двадцать пять – Валерию Бурцеву представлялось чудовищной несправедливостью. С тех пор весь мир его представлений о человеческой справедливости потерял притяжение к правде. Он понял впервые, что добро в людском мире могут назвать злом, а зло – добром. Только молодость позволила ему пережить восьмилетний кошмар. Почти три тысячи дней неволи в образцово-показательной колонии, в кирзовых сапогах, которые можно было снять только перед сном (после освобождения у него никогда больше не росли волосы на стертых икрах). Три тысячи дней в обществе неприятных, зачастую мерзких типов, с большей частью ко- торых Бурцев никогда бы в жизни не встретился, потому что не представлял, как такие люди могут жить вне тюрьмы. Однако Валерий стал предполагать, что все тюремные жители когда-то тоже стали несчастными из-за какой-то людской несправедливости. Три тысячи дней унижения при обысках и проверках. Три тысячи дней позора при выкрикивании номера своей статьи в уголовном кодексе на перекличках, к содержанию какой он не имел отношения. За эти дни полуголодного существования от тошнотворной пищи, ранних подъемов, ходьбы строем на работу и трудно отмываемой грязи на руках от штамповочного производства он потерял отца. Отец умер на последнем году его срока от повторного инфаркта (первый случился после оглашения приговора сыну) и не дождался освобождения Валерия. Еще: Валерий по неосторожности отрубил верхние фаланги на двух пальцах левой руки из-за спешки при выполнении огромных норм выработки. Невыполнение нормы всегда грозило штрафным изолятором (тюрьма в лагере), где горячей пищей кормили через день. За этот бесконечный срок он множество раз участвовал в драках, отстаивая свои права в различных си-туациях. Конфликты утром в очереди у титана за кипятком и стычки при выборе хорошо освещаемого места в цехе в ночную смену – всюду требовались решительность и кулаки. Его молодой организм был полон мужских сил и беспрестанно требовал разрядки, и Валерий онанировал если не еженощно, то через ночь непременно.

Бурцев всего один месяц побыл в благоустроенной камере для малолетних подследственных. Он после наступления совершеннолетия первым из друзей был переведен к взрослым преступникам. В течение восьми месяцев до суда и после суда до отправки в колонию Валерий был вынужден нюхать отвратительную вонь прокисших от жары челове- ческих тел в переполненных тюремных камерах. Люди, в летнюю жару потные, грязные и чесоточные (мыли в бане один раз в десять дней), спали из-за недостатка кроватей в три смены. В переполненных камерах дышать было нечем, потому что все курили постоянно. Некоторые подследственные новички теряли сознание от недостатка кислорода, и их ненадолго подтаскивали к безветренному и закрытому плотно металлическими жалюзи окну подышать. В камеру на семьдесят спальных мест загоняли иногда по двести подследственных заключенных. Из всей этой массы людей, больных туберкулезом, оказывалось до тридцати процентов, а были среди них и с открытой формой. Много было чесоточных людей с ногами и руками в коростах из-за расцарапанной до крови кожи. Все это не заживало от высокой влажности и отсутствия свежего воздуха. Некоторых бездомных и опустившихся узников заедали тряпичные и лобковые вши. В таком помещении с одним туалетом очередь справить нужду и умыться даже ночью не иссякала. На просьбы заключенных открыть для проветривания дверную «кормушку» контролеры отвечали со злорадством: «Не положено!» На сетование заключенных о тесноте, об отсутствии места для сна, о влажности пропитанных потом грязных матрасов, надзирающий прокурор с издевкой отвечал: «В тесноте, да не в обиде!» или «В тюрьме как в могиле: место всякому есть!» А когда подследственные начинали от возмущения все разом кричать, что это «беспредел», то проверяющий чиновник – в окружении толпы сопровождающих офицеров в начищенных сапогах и обильно политых резко пахнущим одеколоном – всегда перебивал хор недовольных, выкрикивая громко неприятным фальцетом со злостью любимую фразу: «Тихо!! Я вас сюда не звал! Не попадайтесь!» В этот момент на шее и на лбу у него набухали вены, и его пухлое круглое лицо становилось багровым. Все заключенные немедленно умолкали, как будто соглашались с «надзорником» в какой-то мере, но больше потому, что он для примирения давал понять, что сочувствует всем, потому что не запрещает совершать преступления, а понимающе советует не попадаться. Тем самым он говорил, что он вполне «свой» и понимает, что в этой стране почти все преступники, но попадаются не все.

Валерий преодолел все благодаря молодости, но психически за восемь лет он состарился на все пятьдесят. Несомненно, психика его стала ущербной, потому что до сегодняшнего дня (пять лет после освобождения) он мог вспылить из-за любого пустяка и накричать на человека по несерьезному поводу, а то и, не откладывая, легко ввязаться в драку с собеседником, неосторожно сказавшего какое-нибудь необдуманное слово.

Бурцев вынес твердое убеждение, что тюрьма не лазарет – никого не лечит, а только калечит. Особенно страшна и губительна тюрьма русская со времен царей до времен коммунистов тем, что жара и холод по сговору с дьявольской властью, а другой власти эта страна никогда не ведала, делали общее дело – изводили людей со света пыточными условиями содержания. Если в России правители поймут когда-нибудь непонятное для заурядного человека дело, что не только для вдов, сирот, инвалидов и стариков в первую очередь, а для людей в неволе необходимы человеческие условия. Именно тогда всем остальным будет безопаснее и легче в этой извечно многострадальной стране.

Глава 3

– Почему сегодня очередь при заезде? – поинтересовался Вахитов.

– Давай путевку, я отмечу время твоего заезда и узнаю, из-за чего там затор, – предложил Бурцев. Вахитов достал из-под солнцезащитного козырька путевой лист и передал сменщику. Через несколько минут Валерий вернулся и сказал:

– Там начальник первой колонны проверяет снизу «оттяжки» и счетчики у заезжающих машин. Нам бояться нечего: нам хватает «колпачка». Надо убрать его пока из бардачка и спрятать на время заезда. – Понятные каждому советскому таксисту слова «оттяжка» и «колпачок» означали, что для сокращения порожнего пробега таксисты часто оттягивали тугой резиной трос спидометра из коробки передач автомобиля, если ездили на дальнее расстояние с пассажирами, а обратно – порожними. Именно на обратном пути они оттягивали трос, и пробега без включенного счетчика не оставалось, а это положительно влияло на планируемые показатели месяца и на заработную плату. Разумеется, таксисты в Советском Союзе больше рассчитывали не на заработную плату, а на чаевые, которые за месяц в среднем превышали зарплату вчетверо. Однако за плохие показатели по порожнему пробегу могли снять с новой машины, а это бесконечные ремонты и затраты на эти ремонты по негласному правилу из собственного кармана. Колпачок же надевался на зеленый фонарик в правом верхнем углу перед лобовым стеклом, когда нужно было подвезти в черте города своих людей или сменщика без включенного счетчика.

– Тогда я сейчас заполню показатели и посчитаю деньги, потом сброшу в сейф кошелек и передам тебе путевку. Пока ты получаешь свою, – я успею помыть машину, – сказал суетливый Вахитов.

Вся эта процедура заняла у напарников чуть меньше часа. Краснощекий пожилой контрольный механик с косящим правым глазом, которого шоферы почтительно называли дядя Вася, всегда чуточку под хмельком и потому веселый, подписал Валерию путевой лист, пожелал много «чаю» и, улыбаясь, посоветовал особенно не гонять на новой машине. Теперь Валерий был за рулем, а Вахитов сидел, развалившись позади на всем пассажирском сиденье. Сейчас его везли домой отдыхать.

– Значит, Витька завтра выходит с еврейского, а ты на длинные, – сказал Вахитов, не спрашивая, а как бы рассуждая вслух, и Валерий утвердительно кивнул головой.

На новых автомобилях всегда работали три водителя по графику: три смены в день по двенадцать часов – один выходной, еврейский, как называли его таксисты, затем три смены в ночь по двенадцать часов, и два выходных, или длинные, и так далее.

– Если будешь брать водку на продажу, то в винном магазине на первом этаже в моем доме очереди нет, и «Русская» по пять тридцать там всегда есть.

– У меня есть дома две бутылки, а больше опасно возить. Да можно и не продать, а значит, перед длинными опять вынужденная пьянка. Все дело случая: когда и одну не продашь, а когда раз десять за ночь спросят, а у тебя нет ни единой бутылочки.

– Сегодня воскресенье, поэтому верней всего водка уйдет вся, – не унимался татарин, довольный от того, что закончилась смена и в кармане осталось пятьдесят рублей с мелочью. Для первой смены и без продажи водки это считалось очень хорошо. Вахитову доставляло удовольствие оставлять свои чаевые в новых купюрах, а в кошелек с ка- зенной выручкой он клал самые старые, мятые, надорванные или надписанные банкноты. – Да, чуть не забыл! Сейчас таксисты, когда я мыл машину, рассказали, что вчера в первом парке опять порезали ночью таксиста! Слышал?! – спросил Вахитов, хмуря лоб. По его злым и побледневшим губам было видно, что это событие его потрясло более ощутимо, чем новость о гибели какой-то американки.

– Нет! А где?!

– Говорят, что где-то в частном секторе за городом. Рассказывают, что выручку всю у него выгребли и шесть бутылок водки, но машину не забрали. Бедолага сам еле живой доехал до больницы, и его успели спасти. Сменщик евоный рассказывал, что спросили водки, и он вышел из машины, чтобы снять диванную спинку заднего сидения, где прятал бутылки. Как только он достал одну поллитровку, ему сразу под ножом приказали доставать всю водку, потом потребовали и деньги. Таксерик замешкался, и его тут же начали тыкать везде по телу. Сняли с него куртку, и в ней нашли портмоне с выручкой… Два молодчика изрезанную кожаную куртку ему бросили обратно и спокойно ушли… На мойке называли его фамилию, но мне он не знаком, поэтому не запомнил. – Немного помолчав, Вахитов добавил: – У меня там слева у двери, под ковриком, монтажка лежит. Если понадобится – не забывай.

– Хорошо… Правда, если нож сзади к горлу подставят, то монтажку я не успею достать из-под ног, – ответил Валерий. Уже месяц как он купил у бывшего военного прапорщика, которого возил как-то пьяненького ночью, за пятьсот рублей старенький, без номера, пистолет ТТ с двумя обоймами патронов. Валерий купил его для безопасной ночной работы, но никак не мог решиться взять его с собой в машину, потому что знал свои расшатанные нервы и крутой нрав. Один раз он из него стрелял в огороде при загородном доме. Отец достроил дом как раз перед смертью. Давно отец Бурцева купил старенький деревянный домик с участком в десять соток в немноголюдной деревне рядом с городом. Из-за хронического отсутствия денег в течение пятнадцати лет он строил новый кирпичный одноэтажный дом с подвалом и высоким деревянным забором вместо снесенной старой завалившейся набок избушки. В достроенном полностью доме он успел пожить один год. У матери болели ноги, и в деревенский дом она после смерти отца ездила все реже и реже. Впервые в это лето там некому было делать посадки зелени и овощей, потому что у Валерия не хватало времени, и он все еще оставался в свои тридцать лет не женатым. Он ездил за город в дом отца регулярно и часто возил туда доступных девиц, с какими случайно знакомился во время работы на линии, а иногда с друзьями таксистами праздновал там свои дни рождения, а также открытие и закрытие летнего сезона. Другими словами, он устраивал там увеселительные попойки в складчину весной и осенью с участием небольшой группы таксистов из своей бригады. О покупке оружия он не рассказывал даже самым близким знакомым и родственникам. Тюрьма научила его меньше от- кровенничать, меньше доверять людям и держать язык за зубами.

Отъехав от ворот гаража метров пятьсот, около новых жилых домов из силикатного кирпича, Валерий увидел на обочине дороги перед безлюдной автобусной остановкой голосующую пассажирку.

– Вот тебе и первый клиент! – сказал Вахитов с заднего сиденья, вытягивая шею и стараясь разглядеть женщину.

– Не хочу начинать смену с бабы – плана не будет, – ответил грубо, по-мужицки Валерий в тон разговорной манере Вахитова известным поверьем таксистов.

– Ерунда! Бери ее! Пять двадцать в час по плану надо набирать, и все равно с кем! Может, нам по пути с ней? Да и женщина вроде ничего! – настаивал, улыбаясь, веселый сменщик. Бурцев впервые слышал из уст Вахитова слово «женщина».

– С хорошей бабой свяжешься – плана не будет. С ней прокатаешься, и тогда свои деньги вкладывать придется до плана. Любовь и деньги – две вещи несовместные, ты же знаешь, – ответил Валерий, перефразируя, известное выражение из маленькой трагедии Пушкина, опять налегая по-свойски для Вахитова на грубое слово «баба». Валерий посмотрел на Вахитова в зеркало заднего вида, но тот в тюрьме не сидел, поэтому к чтению по нужде приучен не был и оттого никак не прореагировал на созвучное выражение, которое было сродни словам: «А гений и злодейство – две вещи несовместные». Валерий неожиданно вспомнил, что в лагере сидело чуть больше одной тысячи заключенных, но в библиотеке всегда было безлюдно. Он просиживал подолгу там один за толстыми томами советской энциклопедии, изданной еще до смерти Сталина, в свой единственный выходной день на неделе. Видимо, читать неволя принуждает чуть больше людей, но все равно единицы, как на свободе. Тюрьма дает больший шанс развиться только людям любопытствующим. Первые годы в колонии Бурцев чувствовал, но не мог это выразить словами, что образованность и интеллигентность сродни привлекательности, и это его стимулировало на безудержное чтение книг. Все приятные и красивые для него женщины были интеллигентными и образованными. Сначала, как у всех мало читающих людей, глаза у Валерия слезились, или он невольно засыпал при прочтении первой страницы, но настойчивость и упорство сделали его читающим неотрывно в течение всего светового дня.