Ярость Антея

А может, в отличие от Ольги, мне разрешено ознакомиться с запретным для нее творением?

Не вставая с кушетки, я оборачиваюсь и вопросительно гляжу на Эдика. Он уже вернулся к прерванной работе, но, перехватив мой взгляд, отвлекается и недвусмысленно мотает головой. Вот как? Неужто мои намерения написаны у меня на лице столь ясно, что о них может запросто догадаться даже восьмилетний мальчуган? Скажите на милость!

Я ощущаю себя пристыженным и отворачиваюсь. Ольга тоже демонстративно отвернулась и от нас, и от Эдика, делая вид, что старается заснуть. А может, и впрямь заснула, отрешившись от всех треволнений на часок-другой – авось да полегчает. Вон Ефремов, кажется, именно так и поступил. Разве что не улегся, а сидит, упершись лопатками в стену, сомкнув глаза и уронив голову на грудь. Глядя на него, я тоже вдруг чувствую сонливую тяжесть в веках и новую волну накатившей на меня усталости. Решив, что бороться с этим искушением глупо, а тем более после стольких безуспешных попыток погрузиться в сон, я снова ложусь на спину и через полминуты уже сплю.

Лишь Туков, кажется, продолжает бодрствовать, все еще раздумывая над нашим разговором. Что ж, пусть думает, раз ему от этого легче. Хотя что проку теперь от никчемных теорий и фантазий? Не лучше ли все-таки дать себе передышку? Определенно, пользы от этого будет больше, чем от бесплодных раздумий. А впрочем, Мише виднее, и здесь я ему не указ. И остальным «фантомам», единогласно избравшим меня своим новым лидером – тоже. Последний отдых в жизни – дело сугубо индивидуальное, и каждый из нас вправе сам решать, как потратить оставшееся до наступления темноты время…

– Да-да, Максуд, я понял. Уже встаю, иди, отдыхай, – бормочу я, с неохотой просыпаясь, однако будящий меня Хакимов не унимается. Его настырность, однако, совершенно не вяжется с той робкой силой, с какой он трясет меня за плечо. Я окончательно продираю глаза и вижу, что обознался. Мой сон прерван вовсе не Максудом, а Эдиком. Это он стоит у изголовья кушетки с планшетом под мышкой и настойчиво пытается меня растормошить.

Надо ли добавлять, что едва я выяснил, кому понадобился, мой сон тут же как ветром сдуло?

– Что случилось, Эдик? – спрашиваю я. Термиксовая капсула под потолком светит уже вполсилы, а значит, я проспал не меньше трех часов. Хакимов так и продолжает нести караул, правда, уже не расхаживает по путям, а сидит на краю перрона, свесив ноги и все еще поигрывая автоматным патроном. Лишь это нервозное перебирание пальцами и выдает тревогу, терзающую внешне спокойного Максуда. Спать он, судя по всему, и впрямь не намеревается. А вот Туков недолго раздумывал в одиночку и все-таки уснул. Прочие «фантомы» также спят, и только Эдик не последовал их примеру, да еще зачем-то растолкал меня.

Зачем, выясняется быстро. Едва я усаживаюсь на кушетке, художник сразу же протягивает мне планшет со своей новой работой. Очевидно, той самой, на которую не удалось взглянуть Кленовской. Впрочем, пока я спал, Эдику не составило бы труда написать еще парочку картин. Однако памятуя, с какой неспешностью он рисовал в последнее время, полагаю, я не ошибаюсь, и мне на суд представлен именно тот рисунок, о каком я думаю.

Почему Ольге не разрешено глядеть на него, можно догадаться сразу – ей он очень сильно не понравился бы. И не только ей, но и каждому из нас, включая меня. Но почему-то я оказываюсь единственным зрителем, кому оказана честь оценить работу Эдика. Сомнительная честь, сказать по правде. Он счел, чтобы я непременно это сделал, но с какой целью, хотелось бы спросить? Если то, что изображено на рисунке, воплотится в реальность, свидетелями этому станем мы все, а не я один. И из всех «фантомов» лишь Тихон Рокотов будет заранее готов к такому повороту событий. В том случае, конечно, если я не разболтаю эту тайну остальным.

Не разболтаю. Когда я перевожу растерянный взгляд с картины на художника, тот подносит палец к губам и выразительно мотает головой. Намек более чем очевиден. Мне велено помалкивать, хотя как удержать такое в секрете, ума не приложу.

Моему взору предстает узкая и прямая, как стрела, дорога. А точнее, ее конец, ибо если она и тянется дальше, мне этого уже не видно. Дорогу перегораживают уродливые вооруженные фигуры, в коих безошибочно угадываются багорщики. Их много, и они стоят сплоченно, плечом к плечу. Над головами у них клубится или сизый дым, или туман, но я склонен считать, что это – Душа Антея. А за ней – очень странный полосатый фон. Не то темнота «Кальдеры», расчерченная веером лучей сотен прожекторов, не то бледное небо, покрытое черной решеткой теней. Можно всматриваться хоть до ряби в глазах, но так и не обрести окончательную уверенность, какой именно задний план запечатлен на рисунке.

Зато ключевой его персонаж, как и в случае с Яшкой, не вызывает ни малейших сомнений. Нет, это не Ольга, как подозревалось, не я, не Хакимов и никто из спящих «фантомов». Прямо посреди дороги, на пути у армии багорщиков стоит, опустив руки и понурив плечи, маленький одинокий мальчик. Невозможно не узнать в нем Эдика, пусть он повернут к зрителю спиной и не держит в руках свой неизменный графический планшет. Ребенка и молчунов разделяет не больше дюжины шагов. Разумеется, на его выдержанных в духе минимализма картинах расстояние – вещь довольно условная. Но в данном случае мне отнюдь не кажется, что встреча нашего пророка с нашими же злейшими врагами лицом к лицу – лишь художественная аллегория. Слишком все здесь правдиво и не аллегорично. А длинная прямая дорога на рисунке – бесспорно, мост, на который нам предстоит в скором времени взойти. И тот факт, что рядом с Эдиком отсутствуем мы, тоже говорит о многом.

– Зачем ты мне все это показываешь, малыш? – шепотом интересуюсь я, возвращая ему планшет. – Неужто намекаешь на то, что у нас нет ни шанса добраться до противоположного берега? И как я должен спасти тебя от этих чудовищ? Нам надо немедленно выдвигаться в путь?

Эдик неторопливо оборачивается и пристально смотрит на жерло тоннеля, по которому мы пришли на станцию. Смотрит внимательно и явно прислушивается. После того, как Сурок нагородил новые завалы и угомонился, с той стороны до нас больше не долетело ни звука, и сейчас я тоже ничего не слышу. И Хакимов не слышит, а иначе моментально поднял бы тревогу. Да и мальчик не кажется взволнованным и насторожившимся, что вроде бы должно меня успокоить.

Не успокаивает. Эдик сохранял невозмутимость во время нашего бегства из театра и при последнем столкновении с багорщиками, поэтому сегодня я убежден, что этот ребенок вообще не способен открыто проявлять свои эмоции. И даже, упаси бог, сбудься его последнее пророчество, малыш глядел бы в глаза собственной смерти с тем же вселенским смирением, с каким он делал это на своем рисунке. Неужели маленький мудрец знает о ней то, чего не знаем мы, и эта правда начисто лишает его страха?

Мальчик смотрит назад чересчур долго. Я уже намерен повторить свой последний вопрос, как вдруг получаю на него предельно четкий и лаконичный ответ. Но не от Эдика, а от Сурка, который после долгого молчания вновь напоминает о себе настойчивым грохотом. И грохот этот заметно отличается от прежнего буйства, с каким не догнавший нас кибермодуль кидался на завалы.

Во-первых, новый шум относительно размеренный и напоминает не погром, а звук работающего двигателя – гигантского и, судя по лязганью, довольно изношенного. Во-вторых, вибрация от этого рокота такова, что пол на станции теперь дрожит не переставая. Подскочив с кушетки, я чувствую, как мои зубы и поджилки подхватывают этот навязчивый ритм, хотя испугаться по-настоящему я еще не успел.

Ну и, в-третьих, зловещее громыханье медленно, но неумолимо приближается. Тряска усиливается, а из ведущего к «Октябрьской» тоннеля показываются клубы серой пыли. Значит, Сурок вовсе не сдался, как нам подумалось. Не иначе он или какой другой здешний кибермодуль сумел найти способ пробиться через завалы и сейчас приближается к «Речному вокзалу» с очевидными для всех нас намерениями.

Мне даже не нужно кричать «подъем». Чуткие «фантомы» подрываются с кушеток, хватают оружие и готовы к бою, еще толком не сообразив, что стряслось. А впрочем, о чем тут вообще гадать, верно? Ни одна из случившихся с нами за минувшие сутки перемен не была к лучшему. Вот и новая не предвещает в этом плане никаких позитивных сдвигов.

Кроме, пожалуй, одного. Да и тот является скорее приговором, а не благом: нам не надо терзаться сомнениями, куда отступать и что лучше предпринять – удариться в бегство или занять оборону. Что ни говори, а в отсутствии выбора тоже есть порой свои плюсы. Особенно когда каждая потраченная на раздумья секунда может стать для нас фатальной…