Ярость Антея

Отчего же тогда погибли молчуны? Все очень просто. Попробуй-ка выжить без поддержки Души Антея, когда твое тело слеплено из полудюжины других тел, причем слеплено топорно и явно без учета анатомических особенностей строительного материала. Поэтому немудрено, что багорщики оказались абсолютно не приспособлены к самостоятельному существованию.

– Эдик! – в который раз окликаю я малыша и уже готов проклясть себя и Ефремова за то, что мы натворили, как вдруг откуда-то из темноты до меня долетают надрывные всхлипывания. Нет сомнений в том, что неподалеку плачет ребенок, и я устремляюсь туда, стараясь идти аккуратно, дабы ненароком не споткнуться об Эдика. И хоть до этого я никогда не слышал его голос, надо быть идиотом, чтобы подумать, будто во мраке может скрываться кто-то другой.

Я пока не вижу мальчика, но, судя по плачу, с ним не случилось ничего серьезного. Если бы у него что-то болело, он рыдал бы куда громче и жалобнее. А так хлюпают носом лишь напуганные или обиженные дети. Не знаю, как насчет обиды, но напугаться Эдику было с чего. Ефремов говорил, что все расставшиеся с Душой Антея носители страдают глубоким провалом в памяти и совершенно не помнят, как они жили и что делали, находясь под тотальным контролем этого паразита. Будь мне столько лет, сколько Эдику, и окажись я на его месте, тоже небось растерялся бы, обнаружив себя холодной ночью бог знает где рядом с какими-то мертвыми уродами.

Неудивительно, что поначалу мальчик и от меня шарахается, как от чумы, хотя я вроде бы предупреждаю о своем приближении, выкрикивая его имя. Он хочет убежать, но сразу натыкается на труп багорщика и останавливается, сжавшись при этом, словно в ожидании головомойки. Неужто во мраке я кажусь таким жутким, что даже мой дружелюбный тон не успокаивает ребенка?

– Эдик, ты меня не узнаешь? Это же я, дядя Тихон! – напоминаю я, садясь перед ним на корточки.

– Я не Эдик, – отвечает тот, стуча зубами одновременно и от страха, и от холода. – Меня зовут Денис.

Не сказать, что я удивлен, когда считавшийся прежде немым ребенок говорит со мной совершенно нормальной речью, – ведь Ефремов предполагал, в чем кроется причина его немоты. Но все равно, слышать его первые слова непривычно и радостно – так, словно малыш долгое время болел и вдруг чудесным образом исцелился.

– Вот как? – усмехаюсь я, после чего стягиваю с себя куртку и укутываю ею продрогшего мальчугана. – Ну здравствуй, Денис. Значит, ты меня совсем не помнишь? Что ж, это бывает.

– Помню, – неожиданно признается бывший Эдик. – Вы мне снились. И еще много людей снилось. Только это был страшный сон. И очень долгий. Я таких долгих снов никогда раньше не видел… А где моя мама?

– Эдик!..

Если бы я благоразумно не отступил в сторону, подлетевшая к нам Ольга, наверное, просто оттолкнула бы меня от Дениса прямо на трупы молчунов. Переполняемая эмоциями, – на сей раз, слава богу, положительными, – она даже не задумывается над тем, что малыш может ее не узнать и принять за чужую женщину. К счастью для Кленовской, Денис не напуган ее неуемной радостью, поскольку узнает и Ольгу, которая «снилась» ему намного дольше, чем я. Вероятно, от мысли, что он теперь не одинок, мальчик безропотно позволяет Ольге тискать себя в объятьях и целовать. После чего, когда она немного остыла, сообщает и ей свое настоящее имя. А опекунша, в свою очередь, просит повторить его снова и снова, потому что на нее говорящий Эдик производит и вовсе сногсшибательное впечатление.

– Мы обязательно отыщем твою маму, малыш, – клятвенно обещает ему Кленовская. – А пока ты разрешишь мне побыть с тобой рядом, ладно?

Денис, конечно же, разрешает. Почему бы и нет, ведь он хорошо помнит свой недавний сон и видит, что наяву Ольга ничем не отличается от той доброй и заботливой женщины, которая ему снилась. А она, не обращая на меня внимание, застегивает на ребенке мою куртку, надевает ему свою вязаную шапочку взамен той, что он успел потерять, берет его на руки и несет обратно, подальше от этого неприятного места.

Я плетусь следом, испытывая невероятное облегчение от того, что интуиция нас с Ефремовым не подвела и все разрешилось именно так, а не иначе. Хотя, если честно, благодарить нам нужно не Бога и не счастливый случай, а могущественное подземное существо по имени Поздний, которое пощадило своего носителя и вернуло ему прежний человеческий облик. Пожалуй, это наилучшее подтверждение тому, что новый «хозяин Земли» – или кем он там в действительности является? – к нам благосклонен. И, как хочется надеяться, будет таким еще очень долгое время. Миллион-другой лет, как минимум.

Далеко мы не уходим. Просто возвращаемся туда, откуда сорок минут назад внимали эпохальному вердикту, вынесенному «гостям» планеты ее истинным хозяином. Все мы ощущаем себя истощенными и морально, и физически, а Тукова вдобавок терзает боль в простреленном колене. Впрочем, и он, и Ефремов находят в себе силы порадоваться возвращению Эдика… пардон, Дениса, пусть и выясняется, что фактически этот мальчик никому из нас незнаком.

Обняв его, Ольга усаживается вместе с ним подальше от нашей «бессовестной»… а может, и впрямь бессовестной компании и начинает бинтовать ему разодранное колено, о чем-то при этом негромко беседуя с ребенком. Видимо, убивает сразу двух зайцев: успокаивает все еще напуганного Дениса и успокаивается сама. Да и всем нам, а не только Кленовской следует сейчас расслабиться и унять нервную дрожь. Мы с академиком располагаемся обок прислонившегося к перилам Тукова, но у нас разговор отчего-то не клеится. Вроде бы и тем для него хватает с лихвой, а обсуждать их нет ни малейшего желания. Поэтому все, что мы делаем, это наблюдаем в молчании за звездами. Лишь Миша не переставая скрипит зубами и напряженно сопит, потирая время от времени пострадавшую ногу.

Что ни говори, а хорошо сидеть вот так, ничего не делая, никуда не торопясь и ни с кем не воюя. Правда, холодновато становится, но в нашем положении это пока терпимое неудобство. Главное, мы видим звезды, а, значит, нас теперь также можно запросто обнаружить с неба. Чему каждый тихо и радуется, не нарушая царящее в городе безмолвие.

Когда моя шея наконец затекает и я опускаю очи долу, взгляд мой падает на графический планшет, который мне пришлось бросить на мост, прежде чем скрутить Ольге руки. Страсть как не хочется подниматься, но я чувствую себя неловко от мысли, что доверенная мне художником ценность валяется без присмотра, словно какой-нибудь подножный хлам. Приходится отринуть леность и проявить уважение к артефакту, который служил нашему немому пророку средством общения.

Заметив подобранный мной планшет, Денис отвлекается и, показав Ольге на меня пальцем, начинает что-то ей оживленно говорить. Я не дожидаюсь, пока мальчик потребует вернуть ему его собственность, и сам отдаю художнику подарок Сиднея Хилла. После чего с удивлением выясняю, что, оказывается, никакой он не художник и вообще отродясь не прикасался к стилусу.

– Мама давно обещала купить мне такой, но пока не купила, – шмыгнув носом, уточняет он, вытаскивая из планшетного пенала стилус и рассматривая его, будто какую-то диковинку. – Но во сне, о котором я вам говорил, у меня был такой планшет. И я даже не забыл, как с ним работать. Не верите, могу показать.

– А кто тебе его подарил, помнишь? – интересуется Ольга.

– Да, – кивает Денис. – Один хороший дяденька, который не говорил по-русски. И который хотел почему-то забрать меня с собой в другую страну, чтобы познакомить со своим сыном… А этот планшет… он вам нужен, дядя Тихон?

– Да зачем он мне? – улыбаюсь я. – Тебе он гораздо нужнее, поэтому забирай, он твой.

– Насовсем? – не верит своим ушам Денис. – Но в нем полно чьих-то рисунков!

– Насовсем, – подтверждаю я. – А чужие картинки можешь стереть, если они тебе не нравятся. Только сначала, будь другом, покажи нам, как пользоваться этой штукой. Или лучше нарисуй для нас что-нибудь. Сможешь?