Ясон
Шрифт:
***
Москва. Ноябрь 1924 года.
– Миша, милый, успокойся! Все хорошо! Это только сон! Сон! Просто ночной кошмар!
– Сон… Страшный… Иван Грозный… хотел отрубить мне голову.
– Чтобы сон не сбылся, его нужно непременно кому-то рассказать. Давай, рассказывай!
– Мне привиделся во сне Иван Грозный. Ходит по нашему дому и жильцов одного за другим убивает. Встретил меня и тоже хотел голову отрубить. А потом говорит: «Не трожь мои сокровища, но привези мне синодик, куда я убиенных вписывал. Мне надо им всем долги вернуть!»
– Ходят
– Да-да, конечно, только сон. А ты знаешь, Люба, в чем прелесть писательства?
– И в чем же?
– Все свои безумные страхи, кошмары писатель может изложить на бумаге и скормить читателям. Только так я избавляюсь от своих чертей. Просто записываю на бумагу, и тогда эти черти перестают меня донимать.
– Теперь придется тебе написать про Ивана Грозного!
– Вот еще! Это же не моя тема! – фыркнул писатель.
– Мишенька, ты безумно талантлив, ты справишься с любой темой, – жена гладила писателя по голове, – только умолю тебя: будь осторожен в разговорах со знакомыми! О большевиках и их вождях – как о мертвых: либо хорошо, либо ничего!
– Кроме правды, – упрямо тряхнул чубом писатель.
– Миша! – в голосе жены зазвучала сталь. – Даже не вздумай! Это очень опасно!
***
Москва. Ноябрь 1924 года.
«Тов. Арбузов,
Сообщаю Вам полученные сведения о пятом члене банды, ликвидированной 15 июля на финской границе… Воробьев Василий Мефодьевич, бывший титулярный советник, бывший сотрудник департамента полиции в Петербурге. Отличный стрелок: неоднократно получал призы за стрельбу. Может быть очень опасен при задержании. Близок к службе контрразведки штаба армии барона Врангеля. Предположительно в настоящее время занимается вопросами финансирования белого движения и конкретно монархического крыла, близкого к бывшему великому князю Николаю Николаевичу Романову. В настоящее время находится в Париже. Взят под наблюдение…»
Арбузов прочитал записку, обмакнул перо в чернильницу и написал на полях: «Луговому. К сведению». Затем отложил в стопку на правый край стола, что-то вспомнил и поднял трубку:
– Пригласите ко мне, пожалуйста, писателя… Да-да, которого доставили сейчас. И без конвоя, пожалуйста.
На пороге кабинета появился напряженный и ссутулившийся человек, лет около тридцати. Во внешности его было нечто аристократическое: прямой античный нос, слегка волнистые волосы спадали на лоб небольшим чубом, из-под которого напряженно глядели большие глаза. «Какое породистое лицо» – подумал Арбузов. Вошедший окинул взглядом кабинет с голыми крашеными стенами, черное окно без штор, два стола – для хозяина кабинета и для стенографиста, простые жесткие стулья, очевидно, – для них же, и одинокий табурет напротив стола – очевидно, для посетителя.
– Здравствуйте, Михаил Аристархович! Очень приятно познакомится с настоящим писателем! Меня зовут Артур Христианович.
Вошедший с горькой иронией взглянул на табурет и со вздохом сел:
– Здравствуйте, Артур Христианович. К сожалению, я со своей стороны пока не могу сказать, что очень рад нашему знакомству.
– И напрасно! – укорил хозяин кабинета, –
Ведь я сейчас спасаю вас неминуемой гибели.Писатель сделал непонимающий вид, Арбузов, тяжело вздохнув, продолжил:
– Михаил Аристархович, скажите, за что вы так обижены на Советскую Власть?
Писатель сердито нахохлился:
– Я вовсе не обижен на Советскую Власть! С чего вы взяли? Я искренне считаю, что Россия сейчас – самая свободная для творчества страна… – писатель взглянул в насмешливые глаза Арбузова и сник, – Пожалуй, да… Вы отчасти правы… Я просто несколько раздражен бытовыми трудностями, но не более того!
– Зачем же вы вступили в монархическую организацию?
– Я никуда не вступал! – вскричал писатель.
– Нам стало известно, что вы посещали заседания заговорщиков. Это было… – Арбузов открыл папку и стал перебирать листы.
– Да…я признаю, – опустил голову писатель, потом вскинулся и торопливо продолжил, – Я был там, но только на одном заседании. И я никуда не вступал! И потом, разве это заговорщики? Это просто несчастные люди, живущие иллюзиями. Над ними можно только смеяться или плакать. Лично мне их жаль. Но в любом случае, я не стану на них доносить.
– Мы и не требуем от вас ни на кого доносить. Все, кто там был, нам давным-давно известны. Как вы сами понимаете, о вашем там присутствии они же сами нам и донесли, – Арбузов издали показал писателю пачку рукописных листов, исписанных разными чернилами и разными почерками.
– Это была ваша провокация? – на лице писателя отразилось презрение.
Арбузов встал и несколько раз прошелся по кабинету, потом остановился, глядя в черное окно.
– Поверьте, Михаил Аристархович, мы боремся с очень опасными врагами. Наши методы… – Арбузов долго попытался подобрать слова, – Методы… разные… И мы всегда стараемся оградить от беды случайных или запутавшихся людей. Например, как в вашем случае. Мне было бы очень жаль, если бы ваш талант ушел в небытие из-за одной такой досадной вашей ошибки. Кто вас туда привел?
– Это даже не ошибка… Это все мое любопытство. Я писатель… Мне нужно чувствовать людей… Самых разных… И этих тоже…
– Вас туда пригласил Блендер?
– Да, – писатель глядел в пол. Арбузов вернулся на свое место за столом.
– Кто он по-вашему?
– Жулик, но… – писатель по-детски улыбнулся, – но он очень обаятельный человек.
– Как вы с ним познакомились?
– Мы с ним встречались раньше несколько раз. В Киеве при Директории, потом в армии у Деникина, потом как-то раз в Москве уже после войны.
– Зачем он вас пригласил на сборище?
– Понимаете, это замышлялось как шутка. Он позвал разыграть спектакль. Так и сказал: спектакль. Знал, что я не равнодушен к театру…Говорил, Миша, ты же актер в душе…
– Какую роль в спектакле он отвел вам?
– Он предложил представить меня важным эмигрантом с той стороны. Я мог бы рассказать им парижские новости, выдуманные, конечно же. Но больше мне полагалось важно молчать… Это было… вроде «Ревизора». Хлестаковщина. Они сами должны были все домыслить… А он пока собирал с них взносы за спектакль… Он говорил, что мы показываем им спектакль, как замышлялось у Мейерхольда, знаете, когда действие переносится в зрительный зал. И касса тоже переносится… Он так говорил о театре, что меня тогда совершенно увлек… Это был какой-то гипноз…