Юг
Шрифт:
Глухенький повел хозяйство напористо, уверенно. Артель «Пятилетка», где он председательствует, входит в район Днепрогэса, и Глухенький электрифицировал все, что только мог: водокачку, мастерские, фермы, тока… Его цепкий ум не знает усталости. Трофим Сидорович всюду заглядывает, ко всему примеряется — нельзя ли еще что-нибудь улучшить, рационализировать, повернуть так, чтоб дополнительно выжать что-нибудь на пользу хозяйству.
Проходит через поля артели заводская канава, стекает по ней вода из Первого южного: густая, маслянистая, затянутая жирным мазутом. Долго принюхивался Глухенький к канаве.
— Это не по-хозяйски, — наконец решил он.
Поставив
Крутой, скуповатый — нечего правду таить. Как-то приехала к нему Марина Хижняк, агроном, председатель колхоза «Червоная степь», с которым соревнуется «Пятилетка».
— Товарищ Глухенький одолжи до вечера моторку — вывезти сено из плавней.
— Нету, нету, нету! — замахал на нее руками Глухенький. — Свои лодки надо иметь…
— Так я же в степи, — доказывала ему агроном, — возле меня и речки-то нет… Зачем мне лодки, сам подумай?
— Вот еще, буду я за вас думать… Своих забот по горло!..
Так и не дал моторки, сказал, что будет возить в ней огурцы на перевалку.
Позже, выступая на районном совещании председателей, Марина припомнила ему и моторку и многое другое.
— Неподельчивый, нетоварищеский ты человек, Трофим Сидорович, — допекала Марина соседа. — Трудно мне представить, как с тобой при коммунизме жить. У тебя такая натура, что когда себе, так обеими руками, а если от себя что-нибудь, так тебя аж переворачивает… Разве я не правду говорю? Технику у других на лету перехватываешь, косить начинаешь вместе со всеми, а то и раньше, а первую квитанцию, небось, другие получают!..
Агроном явно намекала на то, что она в прошлом году первой начала хлебосдачу государству, получила первую квитанцию.
— Разве за вами угонишься, — огрызался Глухенький. — Вы и сырое везете, лишь бы первыми вырваться!
Но Трофим Сидорович не мог сбить Марину с толку. Известно уж, она такая — если уцепится за трибуну, так вывернет тебя наизнанку перед всеми! Подумайте только, даже тюльку приплела по дурному своему бабьему уму!.. Поглядите, дескать, другие председатели когда съедутся на совещание, так и в «Якорь», то есть в чайную, зайдут, сядут и позавтракают вместе, а товарищ Глухенький все норовит отдельно, как кулак, согнется где-нибудь под тачанкой и уминает тюльку. С головками ест!
Зарвалась Марина, поправил ее в этом пункте секретарь.
— Критиковать, — говорит, — пожалуйста, а обижать товарища не следует.
Так больно стало тогда Трофиму Сидоровичу, прямо горячий клубок к горлу подкатил… Разве он такой, как расписывала Марина? Разве ж он для себя старается, чтоб его так обзывать? Душой и телом был предан артели. Сам отдыха не знал, и жене не давал дня дома побыть, и дети все работали, до самого младшего.
Недавно приехала на каникулы дочка-студентка, не успела на порог ступить, как Трофим Сидорович уже накинулся на нее:
— В поле, в поле, Василина!.. Нам как раз вязальщиц нехватает!
Дочка только переглянулась с матерью, усмехнулась и не возразила: она знала своего отца.
Всякие совещания Трофим Сидорович недолюбливал. Как правило, ездил в район, только когда определенно мог чем-нибудь похвастать и если предчувствовал, что и другие будут его хвалить. В остальных случаях всегда старался спровадить парторга.
— Поезжай один, Федорыч… Ты как-то вроде здоровее переносишь критику.
Зато в особо торжественных случаях они являлись в район вместе, оба щегольски приодетые и чисто выбритые, как тузы.
С
началом косовицы Трофим Сидорович днюет и ночует в поле. Спит на колхозном току, зарывшись в свежую душистую солому.Вылезает оттуда ни свет ни заря: в солдатских ботинках, в узких брюках с бахромой, в своей излюбленной синей спецовке — точно такой же, какие носят соседи, рабочие Первого южного… Солома торчит у Трофима Сидоровича из-за ушей; густые, еще черные брови срослись на переносице, лицо строгое, загорелое, выкованное из красной меди. Живая медь эта изрезана жесткими изогнутыми стрелками глубоких морщин. Шея — темная, худая, жилистая. Взгляд его никогда не отдыхает, глаза все куда-то озабоченно нацелены.
В горячую пору уборочной работа на токах не утихает круглые сутки. Когда кончается длинный день и зной сменяется мягким атласным теплом синего южного вечера, на токах загораются электрические фонари.
Всю ночь в степи стоят сполохи-зарева. То освещают себя открытые степные цехи малых и больших хлеборобских фабрик — колхозные и совхозные электротока, скромно именуемые в сводках светоточками.
По-пчелиному ровно гудят моторы и моторчики, людей за копотью и пылью почти не видно, да и мало их теперь на токах: много рук заменило электричество. Оно приводит в движение молотилку, крутит веялки, гонит вентиляторами солому и полову куда-то в темень, прямо на скирду. Стоит, возвышаясь над всеми, девушка-барабанщица в защитных очках, в нарукавниках до локтей, ловко подхватывает сноп, чирк ножом! — и уже нет свясла. Хватай второй, хватай третий, потому что машина не ждет, замешкаешься хоть на секунду — и она уже голодно заревет, пожалуется и молодому машинисту, и Трофиму Сидоровичу, и всем, кто есть на току.
Беспрерывным сухим потоком течет пшеница, растет посреди тока милый сердцу хлебороба прекрасный, червонного золота холм…
В первую ночь молотьбы Трофим Сидорович не сомкнул глаз. По всем его расчетам первую квитанцию в этом году должна взять «Пятилетка». Ночью он гонял на пристань мотоциклиста с пшеницей на пробу. Вернувшись, гонец доложил, что никто еще не привозил, первых ждут, мол, утром…
На рассвете грузили зерно в машину. Настроение Трофима Сидоровича передалось работавшим на току, и парни метались, гнали, спешили. Даже долговязый шофер Яшко, вопреки своим правилам, на этот раз охотно помогал грузчикам. Девушки-комсомолки прикрепили к борту машины плакат: «Первый хлеб — государству!»
И он сам, товарищ председатель, не стоял в стороне, таскал ящики с зерном так, что шея у него наливалась кровью.
— Если уж мы решили первыми закончить хлебосдачу, то первыми и начнем! Пусть знают, что мы не второй сорт, что и мы для своей державы с дорогой душой!
Когда машина была загружена, Трофим Сидорович объявил, что он тоже едет на пристань.
Грузчики уселись в кузов, председатель забрался в кабину. На выезде с тока встретили парторга, он еще в полночь уехал на радиоперекличку, а сейчас в двуколке возвращался на ток.
— Что там, Федорыч? — спросил Глухенький.
— За силосование многих били… И нам маленько перепало.
— А еще что? Разве всю ночь… только били?
— Какая там сейчас ночь? — махнул рукой парторг. — Ну, и вы не задерживайтесь…
— С хлебом никого не встречал?
— Нет. Но по всем данным — очень скоро хлынут… — Давай, Яшко, жми! — крикнул Глухенький шоферу и крепко уперся ногами в передок. Машина помчалась.
— Наподдай, наподдай, — стал подгонять Глухенький водителя, когда они выехали на грейдер.