Юнона
Шрифт:
Им было тринадцать и пятнадцать Джетому, когда одно из занятий начали с рассказа про белую слепоту. Знакомая еще костанианцам, в начале новой истории она стала неизлечимой смертельной болезнью, мутировавшей в условиях новой биосферы. Еще в середине первого столетия в нескольких секторах началась эпидемия: люди теряли зрение и падали с ног от головной боли, ими овладевало безумие от нетипичных судорог и галлюцинаций.
До создания прогрессивного лекарства погибла четверть населения планеты. Болезнь распространялась и среди крупных видов птиц. Второй и третий сектора были уже полностью поражены, когда вода в озерах посинела еще больше и приобрела кислый вкус. Но именно туда стали слетаться больные птицы. По их примеру эту воду стали
Из разросшихся синих водорослей удалось создать новую лекарственную форму. Смертность остановилась, Юнона излечила себя как могла, а заодно и своих пришельцев. С тех пор кто-то посчитал ее милосердной, но землетрясения и бури каждый раз напоминали людям о ее истинном лице.
На занятии объявили, что после ужина всем нужно будет явиться в большой зал. Ученики и работники Холодного Дома пришли на трансляцию, которую вели с изолятора второго сектора. Десятки детей тогда, возможно впервые, увидели как дети и родители, мужья и жены прощаются друг с другом через стекло. Видели, как врачи делают смертельную инъекцию, которая за пару минут усыпляет больных, чтобы прекратить или предотвратить их мучения. Они видели, как тела отправляют на сожжение. А Лен видел как плачет Юна и как Джет бежит за уходящей Саят.
После трансляции Юна попросила проводить ее, и когда Лен собрался уходить, в комнату зашла Саят, а следом за ней зашел он.
– Я достал списки больных и погибших людей второго сектора, родители Саят в порядке, в третьем и четвертом пока чисто.
У Юны округлились глаза, но тут же с тяжелым выдохом опустились вниз.
– Если болезнь пойдет дальше, а лекарства нет? Тех водорослей как будто больше нет в природе, и это значит что…
– Скажи своим, – прервал ее Джетом, обращаясь к Лену. – Пусть проверят Ровную реку и застой на извилине, если что-то и будет, то там, я знаю.
– Что ты знаешь?
– А что ты знаешь обо мне… и Ноне с Нилом? – Джет повысил голос, но Саят сжала его руку. Одно ее движение будто усмирило всю злость, сидевшую в душе парня, ненадолго.
– Прости… – единственное, что смог выдавить из себя мальчик, который своими словами, как ему казалось, навлек проклятие на детей.
Тогда было не важно, шесть лет тебе, восемь или десять – важно было только то, что ты лучше всех остальных по рождению, а сейчас, глядя на изменившегося Джетома, он чувствовал себя младше, ниже и слабее не только телом.
– Мама заболела первой, ее просто не привезли домой после раскопок и забрали в изолятор, я остался той ночью с близнецами один. Нона начала плакать, а потом и Нил, у нее болела голова, и все вокруг светилось белым, как она говорила мне, а Нил не мог разглядеть собственные пальцы. Я вызвал врачей, они приехали в костюмах, осмотрели младших и повели их в перевозчик, а потом осмотрели меня и сказали что я тоже болен. Сказали, что мама уже не вернется, и теперь я должен быть сильным и помочь младшим, потому что лекарство кончилось, а к тому времени, когда его привезут, последствия будут уже необратимы.
Было видно с каким трудом Джетом вспоминает свое прошлое. Он не рассказывал об этом никому кроме Саят, и тогда не хотел. Он словно производил огромное усилие, произнося каждое слово. Боль, обида и злость, а может и все сразу – эти эмоции на лице парня было трудно отличить.
– Ты бы понял, что они от тебя хотят? – неожиданно он снова обратился к Лену.
– Нет.
– А я понял… они хотели, чтобы я держал их за руки и успокаивал, пока нам делают инъекции. – бьющееся стекло зазвенело громче испуганного визга Юноны. – Как ты думаешь, что страшнее, знать, что ты сейчас умрешь, или смотреть на смерть своих близких?!
Вслед за стеклянными статуэтками на полу распласталась тумба, на которой они стояли.
– Как ты думаешь, Лен, кто утонул первый?! КТО?!
Саят, умытая слезами, бросилась ему на грудь.
– Прошу
тебя, остановись, прошу… – она вцепилась в него пальцами, пытаясь прижать к стене.– Я не знаю, кто из них уснул первый, не знаю… – бушующий зверь словно вернулся в себя и перестал наконец сдерживать слезы, обняв Саят, он смотрел в стену. – Я испугался и убежал в сторону Ровной реки, сидел там, пока не понял, что вижу свечение. Кто-то рядом стоял, но я уже не мог разглядеть. Я хотел умыться, но не различил высоту и потянулся руками с обрыва. Говорят, меня нашли в застое на извилине, с полным ртом ила, без сознания, но живого. Я прожил в изоляторе несколько месяцев, пока ко мне не пришел человек из Холодного Дома. И вот я здесь, Лен, как видишь. Тогда в застое не нашли водоросли, меня спасло что-то другое…
– Прости.
– Я соберу осколки.
С того дня Саят и Юнона поклялись друг другу помирить мальчиков, во что бы то не стало, ведь они росли вместе и нужны друг другу. И у них это получилось, и как-то, само собой у Юноны вышло влюбить в себя Лена. Может она и воспринимала это как тесную дружбу, пока все не решил один поцелуй. Лен долго планировал его, и может, рассчитывал на что-то большее в шестнадцать лет, но застигнутая врасплох и шокированная Юна вытолкнула его из комнаты, вот только уже через короткое время поняла, что ее дрожь не унимается вовсе не от неожиданности. Когда, одумавшись, она бросилась бежать за ним, Лен все еще стоял за дверью, даже не думая уходить.
Теперь все было иначе, с их первого поцелуя прошло всего два года, но они оба уже не чувствовали себя детьми. Лену казалось, что он видит морщину на лбу, а Юнона грезила днем, когда их обоих признают самодостаточными, тогда они вступят в законный союз и уже никто не в праве будет их разлучить. Для этого им оставалось всего полгода перед официальным распределением, но Лен никак не мог сдать экзамен на достижение самостоятельного статуса. Вопросы и задания каждый раз были разные. Вердикт можно получить только после беседы со всеми старшими Дома, а недавняя вылазка в центр испортила все. Джетом уже получил свою независимость и ждал приезда представителей остальных Домов, чтобы решить, какому из них он посвятит свою жизнь. Лену же все еще нельзя было выбирать, и забрать его мог любой Дом против воли.
«Незрелым» запрещалось выходить за территорию Дома в ночные часы и пересекать некоторые проходы, но он легко справлялся с этой проблемой при помощи соседа по комнате, по имени Амнир. Этот четырнадцатилетний мальчик – сын одного ученого в Черной Скале, доме-производителе большинства технологий, получил самостоятельный статус уже в тринадцать лет. Отец Амнира предоставил ему возможность заработка на постояльцах Холодного Дома. В одну из своих поездок домой мальчик получил от отца декодировщик от сигнального маячка, который вшивался всем детям в секторах, ради безопасности и контроля. Чип отключали или заменяли по решению совета и признанию ребенка дееспособной и зрелой ячейкой общества. Эта ненавистная Лену капсула в плече активировала тревожные системы на границах Дома и на входах с ограничениями. Те, кто допускал нарушения, подвергались дисциплинарным наказаниям и лишению на ближайший год права сдавать экзамен для подтверждения самодостаточности, или другими словами взросления.
В ту ночь Джетом предложил своим друзьям пойти на Лиственную площадь и посмотреть трансляцию с праздника в третьем секторе. Лену не очень хотелось тратить на это время, но и отпускать Юну с Джетомом он тоже не хотел. Когда они вернулись, их уже ждала охрана. Юна, как и Джетом с Саят, заслужила свое право в семнадцать лет. Но Лен оказался виновен, так как свободного статуса, по неведомым ему причинам, на тот момент он не имел. И вот, по прошествии года, новая попытка снова вышла неудачной. Одиннадцать человек в зале совета будто не были заинтересованы дать ему шанс. А вопросы Герана – самого старшего человека в совете, как казалось Лену, несли унизительный подтекст.