Юродивый

И ты будешь читать

Свою дохлую томную лирику?

Ах, люблю я поэтов!

Забавный народ.

В них всегда нахожу я

Историю, сердцу знакомую, —

Как прыщавой курсистке

Длинноволосый урод

Говорит о мирах,

Половой истекая истомою.

На этом моменте Н. оборвал, затих с некоторым лукавством в глазах, осмотрелся по сторонам, вроде что-то даже приметил, обождал миг и вновь, но более проникновенно и уже с меньшим воодушевлением, скорее, со скорбью в голосе начал вопрошать:

– Не знаю, не помню,

Верба тоже начал что-то вспоминать, что-то неуловимое, но не мог определить, что именно.

– В одном селе,

Может, в Калуге,

А может, в Рязани,

Жил мальчик

В простой крестьянской семье,

Желтоволосый,

С голубыми глазами…

И вот стал он взрослым,

К тому ж поэт,

Хоть с небольшой,

Но ухватистой силою,

И какую-то женщину,

Сорока с лишним лет,

Называл скверной девочкой

И своею милою».

Тут глаза Н. сверкнули, рука сжалась в кулак. Надо было кого-то бить, кому-то доказывать.

– «Черный человек!

Ты прескверный гость.

Эта слава давно

Про тебя разносится».

Я взбешен, разъярен,

И летит моя трость

Прямо к морде его,

В переносицу…

Снова пауза, надо обдумать, взвесить. Н. уже с ясностью во взоре вглядывался в лицо Вербы, и сперва даже немного удивился. Верба стоял весь поникший, в лице не отражалось ни жизни, ни предшествующего восторга. Верба как бы потерялся и не мог превозмочь пустоты и грусти. Н. уже было подумал растормошить его и прекратить эту трагедию, но Верба от такого пристального внимания друга и сам почувствовал что-то неладное, поднял голову и спросил: «Всё?». Н. решил читать до конца.

–…Месяц умер,

Синеет в окошко рассвет.

Ах ты, ночь!

Что ты, ночь, наковеркала?

Я в цилиндре стою.

Никого со мной нет.

Я один…

И разбитое зеркало…

– Всё! – промолвил Н. через минуту молчания.

На улице уже совсем стемнело, друзьям оставалось пройти ещё шагов десять, чтобы оказаться возле парадной нужного им дома. По краям улицы лежали сугробы, светил фонарь, сама же дорога была грязна и истоптана множеством ног. Этот путь проделывали разные люди, и хмурые, и весёлые, и с делом, и без дела, неоднократно. И только друзьям для чего-то понадобилось зависнуть на полпути в ожидании некоего знамения. Н. взял под руку Вербу и сделал пригласительный жест рукой, мол, – «Пойдём, друг». Верба вдруг взорвался словами, несколько сбивчивыми, но связными:

– А ведь знаешь, Н., я ведь думаю, что Есенин может и действительно видел этого Чёрного человека! Ведь во всех людях он есть, с каждым говорит. Мне вот тоже кажется, что порой я чувствую его присутствие, хоть объяснить и не умею.

– Ну это ты уже перегибаешь палку. Все люди, возможно, имеют своих демонов внутри, но знаешь, это так душа устроена, так природой заведено. Нет людей, конечно, святых, но и Чёрных людей не бывает, я так думаю.

– Как же? А Христос? Хоть сам я и не верю, но совсем от него отказаться не могу, воспитание такое. Ведь он же светлый? Значит и тёмные, ну или по-есенински Чёрные, ведь и такие должны быть?

– Во Христа как в Бога я не верю, так что и начинать этот разговор не стоит.

– А я думаю, что Чёрный всё-таки есть, и нам подсовывает мысли, – сказал Верба, как отрезал.

Н. не стал спорить, лихорадочное состояние друга было налицо, да и материя разговора не подходила под обстановку. Серьёзный слишком разговор, а у Н. и силы как-то все ушли на представление. «Можно будет потом обсудить», – так рассуждал он, уже входя в парадную и поддерживая друга под руку.

Дверь за ними затворилась. На улице продолжала царствовать зима, сумрак съедал видимость. В воздухе стояла такая плотная тишина, что сама была способна спугнуть своим присутствием любой звук. Тишина ощущалась, словно натянутая до предела струна, в любой момент готовая порваться. Блёкло освещающий улицу фонарь не выдержал. Свет задрожал, и в следующую секунду лампочка накаливания лопнула. Фонарь погас, стало совсем тихо и темно.

……………………………………………………………НАОБОРОТ……………………………………………………………………

В действительности же этот эпизод происходил следующим образом:

Той ночью по улице шли не двое – Верба и Н., но трое.

Верба – прототип на определённом этапе жизни меня, собственно, пишущего эти записки. Меня зовут Якоб.

Вербой я назывался в тот неспокойный период своей жизни, когда с особым рвением отдавался в руки соблазнов мира, плывя по течению приходящих и уходящих мимолётных желаний. Тогда я пребывал в поисках всевозможных развлечений для пополнения жизненного опыта и даже не задумывался о последствиях.

Н. – мой и, соответственно, Вербин друг. Ещё один парень – знакомый Вербы, с которым Н. познакомился в баре через Вербу в тот день.

Втроём они возвращались зимней ночью из бара, в котором все много выпили, из-за чего, в особенности у Вербы, мысли мгновенно превращались в слова – то есть говорили они всё, что приходило в голову.

Верба ценил своего друга Н. и считал его умнее себя, и потому стремился всем новым знакомым представить Н. в лучшем свете. Перед тем как Н. присоединился к их компании в баре, Верба уже успел рассказать своему знакомому, что Н. умный, и с ним есть о чём поговорить и т. д. и т. п.