За чертой

Когда:

… «Потухал костер Самодержца… не остановилось народное сердце, не опустились в муке мужицкие руки…»

«А в Москве уже кончились споры — украшали агитками заборы, вешали запоры на соборы и на подпись лежал декрет, что покой не будет еще двести лет…»

Рафальский глубоко сознает трагизм истории:

«…Тайна сокрыта в грозовой тени, вихри в мире ходят не к добру… Нам остались считанные дни… Господи! Спаси и сохрани Русь…»

Ему свойственно апокалипсическое чувство конца, обреченности. Оно пронизывает его большую поэму «Последний вечер». Ему же посвящена его замечательная, более поздняя «Пралайя». В ней он как нельзя более метко выразил самую суть современного мира: «…и вот кончается родное бытие, и мир чужой выходит из пеленок».

Или же:

«Мир устал от метаний свободного Духа, Он хочет застыть и остановиться, чтоб слышать, как пролетает муха (если она пожелает еще родиться)…»

Сколько сжатой мысли, сколько зерна для наших размышлений в его острых, выразительных, нарочито лишенных всякого пафоса строках!

Но в коротком введении все равно не исчерпать редкого богатства мысли и словесного искусства нашего поэта. Книжку его необходимо прочесть. Редко удается встретить такое изобилие содержания и смысла на столь немногих страницах.

Эммануил Райс (1909–1981)

ИЗ ПРАЖСКИХ СТИХОВ

Девушка Ин

— Девушка Ин, с солнечными косами, Милая, забавная, из далеких гор! Что тебе у пристани с грубыми матросами, Что с такими наглыми, дерзкими вопросами На тебя смущенную обращают взор? Что ты ищешь, девушка, девушка-весенница? И зачем букетики голубых цветов? Здесь любовь — ругательство, страсть здесь — только пленница, — Разве что забудется, разве что изменится От твоих задумчивых голубых зрачков? Кто при жизни горбится — выпрямится в саване… Брось свои букетики феям светлых вод! Тот, кого искала ты, — начинает плаванье — В кабаках заплеванных, там, у шумной гавани, Захмелевшей руганью встретит твой приход. Вместе с проститутками, наглыми, бесстыдными, Он губами липкими ищет губ хмельных — И его желания будут зло-обидными Для весенних сказочек, милых снов твоих! — …«Хоть бы видеть издали, встретиться бы взорами, С ним побыть минуточку быструю одну — Пусть потом насмешками, грубыми укорами Встретят меня близкие, встретят там, за горами, — Я пришла отдать Ему первую весну. Я пришла отдать Ему — все равно — пусть грубому. Все равно — пусть наглому, но Ему, Ему!.. …Пароход у пристани закурится трубами — — Не вернуться Радости, солнцу моему!» 1922 «Сполохи». 1922. № 5

«Я смешон с моим костюмом странным…»

Я смешон с моим костюмом странным средь чужих и шумных городов. Девушкам красивым и желанным не нужна случайная любовь. Что им ласки хмурого скитальца с вечной думой-грустью о своем?.. …У француза, негра, португальца — где-то есть отечество и дом… У меня — одна тупая рана, только боль, томящая, как бред, даже здесь, у шумного шантана, даже в этот вешний полусвет. Где-то там, в разграбленной России, незабытым, злато-светлым днем мне светили очи голубые до сих пор волнующим огнем… Больше встреч и больше ласк не будет — — не вернуть забытых жизнью дней, — и о ней мечтаю, как о чуде Воскресенья Родины моей. 1922 «Сполохи». 1922. № 7

Бунт

О гимны героических времен, кровавый марш побед и эшафота! Идут века, и вот века, что сон, и точит моль гнилую ткань знамен, где в первый раз начертано — Свобода! Борьба за власть и тяжела, и зла, как много дней нелепых и бесплодных! У тюрьм не молк щемящий женский плач, и короля на трон возвел палач — — да будет царство нищих и голодных. — Кто вспомнит всех бойцов у баррикад и кто забыл тревожный треск расстрелов, треск митральез, оркестр стальных цикад, и взбрызги пуль у каменных аркад, и в судорогах рухнувшее тело. В кафе тревог не знает пепермент, забвенный бунт не беспокоит уши, — на баррикады не разбить цемент, — но только миг, о только бы момент — — и крепче камня и сердца и души! Швырнуть, как псу, изглоданную кость и спрятать стыд под триумфальной аркой! Но все равно — не выржавеет злость — он у ворот великолепный Гость, и скоро камни станут выть и каркать! О, не забыть громокипящий сон, и миллионов топот величавый, и взвизги пуль, и алый плеск знамен, и это буйство бешеных времен, и смертный крик нечеловечьей славы! 1924 «Своими путями». 1924. № 1–1

Скрипка

В двенадцатом часу пуховики теплы, и сны храпят, прожевывая будни… В оскале улицы — луны блестящий клык и тишина, застывшая, как студень… И каждый раз, что на свиданье — мост, два переулка влево, в подворотне… Хозяин жирный, ласковый прохвост, и злой лакей, зеленоглазый сводник… Со скрипом дверь — из мира в мир межа, огни сквозь дым, как дремлют — еле-еле… У столиков — округленное в шар лоснящееся сытостью веселье. Хозяин знает, кто и почему — который раз — «Пришли послушать скрипку?» и, как иглу, в прокуренную муть втыкает осторожную улыбку. Подсядет девушка полузабытым днем, глаза сестры грустят в бокал налитый, и тлеет память голубым огнем в журчаньи мерном прялки Маргариты… Знакомый фрак, потертый, как тоска, сквозь дым не видно — кажется, что в гриме… На горле струн усталая рука — и до двенадцати им задыхаться в шимми… Последний стрелке одолеть скачок, последнюю секунду время душит — взвивается, как бешеный, смычок — и молнией в растерянные уши. Старинных башен бьют колокола, нет больше нищей и ничтожной плоти — размах бровей — два хищные крыла, и горло струн затиснувшие когти. О, как растет, как ширится гроза! В прибой у стен и грохот и раскаты! Табун столетий опрокинул зал — раскрыть глаза — и не вернуть Двадцатый! И не жалеть, что в этом гневе зла растоптана скупая добродетель, когда в простор такой размах крыла — через миры на бешеной комете!.. …У столиков — тупых зрачков свинец, слюнявый рот, напудренные плечи… И вот теперь, когда всему конец, и смех у них такой не — человечий! И для того ль Он искушал простых и мудрый ум сомненьями тревожил, чтоб, хрюкая, вздымались животы и в сотни рож кривился облик Божий? Свинцом заткнуть бы жадных улиц рот! Из-под перин за шиворот на площадь! Пусть устали не знает эшафот, и пламя в небе черный дым полощет! Пусть дрожь не успокоит пуховик, и женский жир с готовностью разлитый — когтимых струн невыразимый крик не может быть, не смеет быть забытым! Упал смычок. Сгоревшие глаза, как вход в подвал. Идет ко мне без зова… И пересохшим горлом не сказать охриплого, взъерошенного слова. И только девушка — как будто бы поет — к его плечу — и без греха улыбка… О, этой нежности она не продает, что сумасшедшая найти умела скрипка!.. …По улицам — как студень — тишина. Звезда кровавая предвестница рассвету… Какое счастье — есть еще страна, где миллионы слышат скрипку эту! 1925 «Своими путями». 1925. № 5

«Как солнечные, зреющие нивы…»

Как солнечные, зреющие нивы, как женщины, успевшие зачать, слова мои теперь неторопливы, и мирная дана им благодать. И мне дано, переживя порывы, беспутство сил покоем обуздать, к родной земле — ветвями гибкой ивы мечты и сны блаженно преклонять. И вспоминать звенящую, как звезды, как звезды увлекающую лёт, пору надежд невыразимых просто, пору цветов, переполнявших сот, когда душа томилась жаждой роста земным недосягаемых высот. 1925 «Своими путями». 1925. № 8–9

Сергею Есенину

До свиданья, друг мой, до свиданья…

С. Есенин

Среди всех истерик и ломаний эстетических приятств и пустоты — только Ты — благословенный странник, послушник медвяной красоты. Только Ты — простых полей смиренье, дух земли прияв и возлюбив, как псаломщик, пел богослуженье для родных простоволосых ив. И один, ярясь весенним плеском, мог видать в пасхальный день берез, как по-братски бродят перелеском рыжий Пан и полевой Христос. Четки трав перебирая в росах, каждый трав Ты переслушал сон — так процвел и Твой кленовый посох на путях нескрещенных времен. Так умел Ты взять в слиянном слове — очи волчьи тепля у икон — гул бродяжьей неуемной крови и лесной церквушки перезвон… И стихов, что полыхают степью, дышат мятой, кашкой, резедой — ничьему не тмить великолепью, никого не поровнять с Тобой, наш родной, единственный наш, русский! О, к кому теперь узнать приду о березке в кумачевой блузке, белым телом снящейся пруду? Отрок-ветер будет шалым снова дым садов над степью уносить — только больше не услышим слова первого поэта на Руси… Все простив и все приветив к сроку, Он покинул голубую Русь и ушел в последнюю дорогу, погруженный в благостную грусть. Только дух наш не бывает пленен, пленна плоть и сладок бренный плен… Плотью смерть прияв, Сергей Есенин, — в духе будь во век благословен! 1926 «Своими путями». 1926. № 10–11

«Туман над осенью, над памятью… В тумане…»

Туман над осенью, над памятью… В тумане потеряны и версты и года… Не пожалеть, себя тоской не ранить, легко забыть и вспомнить без труда, и без дорог — к благоуханной Кане, на Вифлеем — куда ведет звезда — о, без труда — волной на океане взлетев, упасть и не найти следа. И все, что в прошлое, как звучный камень, канет, воспоминания подымут невода, а жизнь дразнить и злить не перестанет, и кончить жизнь не стоило б труда, — но слаще длить в пленительном обмане, что на ладони каждая звезда, что мы кочующие в мире, как цыгане, — на всех планетах строим города — и смотрит большеглазый марсианин, как в небе сумрачном сгорает знойно та, где воды голубые в океане и облачные к полюсам стада, где осенью туманы и в тумане теряются и версты и года… 1926 «Своими путями». 1926. № 12–13

Дни, как листья

Т. Н. У.

Дни, как листья, в зыбком хороводе, страшный миг — он так обычно прост! Знаю я, что из-под ног уходит самая прекрасная из звезд… В эту грусть, совсем и без возврата обреченный падать в пустоту, принимаю сладостно и свято каждую земную красоту. И в апреле — всех нежней и проще — я слежу, мечтатель и поэт, как блаженно увядают рощи тридцати благословенных лет. И, как плод, что зрелость долу клонит, тяжелею в сладостном бреду, и последней в кроткие ладони жизнь мою и смерть мою кладу. О, теперь, когда не так уж просто слушать мне согласный стук сердец, возношу и вознесу, как звезды, женщину — начало и конец! Голосам непозабытых внемлю — (никогда мне их не обнимать!) — И прославлю трисвятую землю как Сестру, любовницу и Мать. Славлю жизнь, и жизни сердце радо, страшный миг, — он так обычно прост, — в пустоту уходит без возврата самая прекрасная из звезд… 1926 «Перезвоны». 1926. № 18