За флажками

К моему удивлению, Николай Васильевич нарисовался, когда я не докурил и первую. Широко улыбаясь, он сбежал вниз, сам взял мою руку и крепко пожал.

— Это сейчас чего было? — настороженно уточнил я.

— Выражаю тебе, Мешковский, благодарность от лица всего коллектива Советского РОВД. За искоренение кирилловщины на территории означенного РОВД.

— Нихрена не понял, — честно признался я.

— Лихо ты Кирилова, Мешковский, — пояснил строгий мент. — Он нас всех тут уже достал. Гнилой товарищ, а поделать ничего нельзя — он наше РОВД, в некотором роде, курирует. Все знает, все умеет, всем в печенку залез. Если хочешь знать, тут каждый ползарплаты бы отдал, чтобы вот так его за грудки потаскать. А ты в день знакомства умудрился. Я же говорю, везунчик.

— Я бы лучше с кем-нибудь на ползарплаты поменялся, — возразил я. — Как-то не подумал, что нас могли видеть.

— Все отделение у окна в курилке собралось, — усмехнулся почти Гоголь. — Любовались.

— Там что, окно было? — я нахмурился. — Докладную никто не накатает?

— У нас стукачей нет, — гордо заявил строгий мент.

— Ну да. Только перевертыши, — мой язык опять опередил меня, но я тут же поймал его и стреножил. — Извини, это так… Сорвалось… Нервы, недосыпание.

— Замяли, — почти Гоголь заметно помрачнел.

— Ладно. Что у нас по плану? Пойдем к тебе в кабинет, опросишь меня на предмет сбежавшего Пистона?

— Да, пожалуй, — по его кислому тону я понял, что процентов пятьдесят своего доброго расположения ко мне Николай Васильевич утратил если небезвозвратно, то надолго.

— Только это, — я замялся, подозревая, что опять скажу не очень приятную для него вещь: — Я Генаху отпустил. Ему деньги зарабатывать надо, чего он тут тереться будет? Тем более что Пистон по мою душу приезжал.

— Не смертельно, — почти Гоголь и вправду смерил меня взглядом гробовщика, но арестовывать решил погодить. — Пока и твоих показаний хватит.

— Тогда пошли, — я тяжело вздохнул и выбросил давно потухший окурок. Интересно, когда мне наконец удастся поспать?

13

Строгий мент отпустил меня на удивление быстро. Видимо, реплика про Балабанова-перевертыша задела его не очень. Либо он понял, что Миша Мешковский пребывает в явном неадеквате, а потому относиться сейчас к его словам на полном серьезе глупо.

Я даже больше скажу — половина протокола была Николаем Васильевичем уже заполнена. Видимо, гаишник постарался — слил все, что я вложил ему в голову по дороге. Поэтому мне оставалось только уточнить некоторые детали, прочитать и расписаться. После чего Николай Васильевич упаковал листочек в какую-то папку, посмотрел на меня исподлобья и сказал:

— Ну, вот и все, гражданин Мешковский.

— И что мне дальше делать? — вяло осведомился я.

— В смысле глобальном?

— В смысле локальном.

— А! Иди домой. Спать, небось, хочешь?

— Это вопрос в воздух? — уточнил я, потому что только полный идиот мог спросить такое у человека, не спавшего с мое. Николай Васильевич, надо отдать ему должное, идиотом не выглядел.

— Уйди, Мешковский, а? — попросил он. — Мы с тобой тут до вечера протрепаться можем, с твоими способностями. А в мои планы это не входит.

— Яволь, — сказал я. Встал и ушел.

Поскольку Генахи под стенами РОВД не было, пришлось плестись к трассе и голосовать. Непривычное, надо признать, занятие, но я рассудил, что трястись в автобусе будет еще более непривычно. А потому поплелся и проголосовал.

Бомбила, подобравший меня, оказался, к счастью, человеком неразговорчивым. Выслушал адрес, наставления по поводу оптимального маршрута — ну, не удержался я, хоть и знал, что бомбилы, как и честные таксеры, этого не любят, — кивнул и, засунув в ухо горошину наушника, стартовал. Так и ехал всю дорогу молча, только головой подагрически подергивал в такт неслышной для меня музыке.

Я не стал заставлять водилу заезжать во двор, выбрался у арки. На всякий случай осмотрелся — Пистон-то на свободе. Хотя, если честно, я сомневался, что у него хватит наглости отираться в городе, где его каждая собака не только знает, но и ищет. Скорее всего, ломанулся куда-нибудь на юга. Средств и связей должно хватить — не последний человек, все-таки.

Ничего необычного, как и ожидал, я не заметил. Обычный будний день в спальном районе — тишь, гладь да божья благодать. И в арке меня в этот раз никто не встречал. И во дворе у мусорных баков не копошились бомжи. В общем, во мне потихоньку крепла уверенность, что я, наконец, доберусь до постели и поимею возможность отоспаться.

Поэтому вздох облегчения, вырвавшийся из моей груди, когда я добрался до своей квартиры и закрыл за собой входную дверь, выглядел весьма оправданным. Я дома, я избежал черт знает скольких опасностей и я могу распоряжаться собой, как хочу.

Куда менее оправданной выглядела фигура Пистона, нарисовавшаяся передо мной, не успел я покинуть пределы прихожей. Он таки не уехал на юга, вопреки моим предположениям. Предпочел это скромное жилище. Не лучший вариант для убежища, но он сам сделал такой выбор.

Пистон вырулил из кухни, шкафообразный и не предвещающий ничего хорошего. Глазки — как дырочки на спине свиньи-копилки. Рот растянут в злобной ухмылке.

— А вот и хозяин вернулся. А мы уже заждались, — поприветствовал он меня.

Возможно, мне следовало удивиться. Но за последнее время я изрядно устал удивляться. А потому просто привалился плечом к стене прямо там, где стоял, и ответил:

— И тебе тоже привет, о вождь пригородного народа!

— Разговариваешь? — уточнил он. — Это хорошо. Потому что у меня вопрос конкретный есть. Вот и поговорим.

— Вопросы, всегда вопросы, — я поморщился. — Я думал, ты мне баньку истопишь, спать уложишь.

— Ты столько трындеть будешь — я тебя точно уложу! — прорычал он. — Только не спать, а навечно.

— Ладно, чего ты сердишься, — миролюбиво сказал я. — Задавай свой вопрос.

— В квартиру проходи, — сказал он вместо этого.

— Может, я лучше тут постою? — спросил я. Без всякой задней мысли спросил. Бежать, раз не сделал этого сразу, не собирался. Просто было куда спокойнее стоять на некотором расстоянии от Пистона.

— А может, ты лучше захлопнешь хлеборезку? — поинтересовался мой нежданный гость. — Если я говорю — проходи, значит, проходи. Бляшка!

Последнего вопля я, было дело, совсем не понял, но тут из кухни нарисовалась еще одна фигура.

Я посмотрел на него и лениво ужаснулся — чистый отморозок. Глистоподобного вида. Глаза — никакущие. В руке — вилка о двух зубцах. У меня таких вилок сроду не было. Явно с собой припер, эстет хренов.

На вилку у Бляшки был нанизан кусок ветчины, и он эту ветчину хавал. При этом я отчетливо осознавал, что ему ничего не стоит дохавать ветчину, приткнуть этой же вилкой меня, слегка вытереть прибор о мою не слишком чистую одежду и отправиться в кухню за новой порцией ветчины. В двух словах — связываться с этим типом не хотелось. И я поднял руки: