За горизонт

Без резких движений снимаю ошейник с крючка. Пёс начинает радостно подвывать.

Нарушаем, стало быть, устав караульной службы.

– Да понял, я понял, потерпи минуту, - отпускаю дверь и застегиваю на псинке ошейник. Цепляю к ошейнику поводок. Псина порывается проскочить мимо меня к лестнице.

– Пошли, лохматый, - сколько же собака терпела? Два дня, три?

На улице темно и пусто. Только где-то в соседнем дворе на повышенных тонах шумит компания подростков.

Да ты, оказывается, лохматая, а не лохматый.

– Давай, давай, не торопись, - псина излучает такое облегчение, хоть в рекламе памперсов снимай.

– Готово? Пошли домой, - дел у нас теперь несколько больше, чем предполагалось.

Пропустив вперед дисциплинированно рванувшего домой пса, закрываюсь в квартире.

Первым делом налить воды в пустую чашку.

Собака бросается к чашке и начинает жадно лакать.

– Не лопни. Чем тебя хозяйка кормила?
– инвентаризирую холодильник.

Молоко, сыр, яйца. Во, кусок варёной колбасы, сойдёт пока.

– Жуй, давай. А я пока, если ты не против, осмотрюсь тут, - жадно чавкающая псинка явно не против.

– Мдэ, - одна комната, две кровати, письменный стол, старый шкаф. Как он ещё не развалился бедный? Разрисованные фломастером обои. Ох, ругалась мамка наверно.

Скромно все очень.

Из заслуживающего внимания только новенький ноут и шкатулка с женскими побрякушками.

Хм, неужели нет запаса на чёрный день?

Что-то не верится, что юристы-стахановцы в банке за харчи работают. Не стыкуется что-то.

Запас нашёлся минут через десять, и серьёзный по местным меркам запас, почти три тысячи американских рублей. На квартиру копила, не иначе.

Засиделся я что-то тут, пора и честь знать.

На ход ноги выгребаю в пакет все продукты из холодильника. Чтоб не воняло. Часть выкину по дороге, часть скормлю псине. Вилку электропитания из розетки, нечего свет зря жечь.

Ноут, шкатулку, детские шмотки сгребаю в найденную под кроватью сумку "мечта оккупанта".

– Не рычи, не забуду, - складываю туда же собачьи миски, и подстилку её прихватить надо бы.

– Ко мне. Стоять. Спокойно, девочка, спокойно, - опять цепляю собаку на поводок.
– Рядо-о-ом, - псина послушно прижимается к левому бедру.

Хм, да ты дрессированная, похоже.

Заперев двери в квартиру, спускаюсь к машине. Собака, как привязанная, семенит слева у ноги. Точно дрессированная.

Закидываю сумки на заднее сиденье. Собака уверенно заскакивает в открытую дверь и взгромождается на сиденье - автомобилистка значит.

Снимаю дорогие перчатки из очень тонкой кожи. Ага, я предусмотрительный. Заношенные до дыр кроссовки выкину по приезду. Собаку вот только не выкинешь, улика блин.

– Улика, какое у тебя погонялово по жизни?

Лохматая улика риторически молчит.

– Молчишь. Ну, раз молчишь, будем называть тебя - "Эйтыкактебятам".

– Хххрррр.., - не соглашается со мной псина.

– Не нравится? Предлагай варианты.

Вместо вариантов собака тыкается мордой в мою руку.

– Опять молчишь?
– жаль, документов на тебя не нашёл никаких. Придётся и этот головняк разруливать со временем.

Хотя, зачем откладывать. Прямо сейчас и попробуем твое погонялово пробить. Слишком уж хорошо ты выдрессирована. Толковых кинологов у нас на деревне всего два. И один из них моя бывшая соседка.

На светофоре срисовываю из записной книжки Ленкин номер.

– Алло, - отвечает из трубки хриплый мужской голос.

А вот ты, урод, мне совсем не нужен, нелюбим мы друг друга еще со школы.

– Ленку позови, у меня вопрос срочный по собакам.

– Дэн, привет. Ты как? Соболезную, держись давай. Помочь чем?

– Ага, помочь. Лен, у тебя кавказы были последние два-три месяца?
– вгоняю Ленку в ступор.

– Нее.... Только Муха, но её не было последние два занятия, - вот и пойми женщин.

– Так нее...? Или только Муха. Что за Муха?
– псинка напрягается, вот значит, какой у тебя оперативный псевдоним.

– Мухтарка, очень умная и спокойная девочка. Хозяйка у неё с сильным прибабахом правда, - осекается на полуслове Ленка.
– Про собаку не было ничего в новостях, как она?
– кто про что, а Ленка про собак.

– Муха, голос!

В замкнутом пространстве машины собачий рык давит на уши не хуже выстрела. Мощный голосище, однако.

– Лен, не говори никому о моем звонке. Я сам заеду, как все устаканится, - сбрасываю вызов.

В день "Великой Октябрьской Социалистической Революции", ой прошу пардону, день "Согласия и Примирения", у нас в стране не работает ни одно учреждение. Даже дежурного врача в детской больнице не обнаружилось. То есть он где-то есть, но где конкретно, дежурная медсестра не знает.

– Ушёл на обход, будет через час, - не молодая уже медсестра честно смотрит мне в глаза.

Делаю вид, что поверил.

– Завтра приходите.

Ага, счаз. Есть у меня на вас метод. Бабло неизбежно побеждает зло, вот и тут победило. Пусть и не сразу.

– Что, халат и бахилы накинуть? Не вопрос, - мне не до мелочей сейчас.
– Марлевую повязку надеть? О?кей, - вполне разумно с моим-то личиком. Ни к чему малолетних пациентов пугать.

По длинным мрачноватым коридорам медсестра проводит меня почти в самый конец отделения. Маленькая палата с парой металлических кроватей, капельница, окрашенные масляной краской стены, подобие штор на окнах - больничка во всей красе. Хотя о чем я, по местным меркам это почти VIP уровень.

Кроватей в палате две, взрослая и детская. Сына спит на взрослой кровати. Девчонка из "Опеля" посапывает на детской. Руки девочки на одеяле, правая в гипсе, в левую поставлена капельница. Мордочки обоих детей вполне достойны кисти Манэ всосавшего литруху абсента.

– Как они?
– интересуюсь у медсестры.

– По руке у каждого сломано. Сотрясения и синяки, - медсестра поправляет одеяло.
– Закрытые переломы, недельки на три-четыре в гипсе, - поясняет сестра.

Мне это ни о чем не говорит. Меня били, резали, мелкой дробью прилетало разок, но вот переломов не было.