За колючкой – тайга

Появится новый срок, и когда общий перевалит за двадцать, Литуновского, как злостного нарушителя режима, переведут в тюрьму.

Статус рецидивиста, четыре стены, образующие площадь в шесть квадратных метров, те самые, за которые он бился в зоне, и… он умрет.

Все были уверены, что умрет.

Литуновский не создан для зоны. Он слишком для этого свободен.

Его возьмут в тайге, но уже не привезут обратно. Ребята из СОБРа УИН будут отбивать ему почки и ломать ребра все время полета от места задержания до ближайшего лагеря. Там водворят в камеру и начнут шить дело.

Сошьют. Этап, столыпин, «фильтр», «одиночка».

Три года. Он умрет, когда поймет, что обманывать больше некого, а из каменного мешка в одиночку не уйти.

Сколько до подъема? Три часа. Литуновский знал, когда нужно ронять на проволоку лестницу. С четырех часов утра – «собачья вахта». Независимо от того, отдохнул человек или он уставший, в нем срабатывает биологический будильник на «отбой». И сопротивляться этой «колыбельной», баюкающей из подсознания, может далеко не каждый. А сегодня на западном углу периметра – рядовой Зварин, на северном – Уймуров. Заспанные, чахлые новобранцы, гонимые казарменными «дедами». Все правильно рассчитал зэк, все правильно. Побег обнаружат через два часа. Точнее – уже через один час и сорок пять минут, когда караул начнет менять часовых.

Сколько Литуновский пройдет за один час и сорок пять минут по тайге в полной темноте? Еще пять километров? Семь?

– Уууух!.. – испугавшись, прокричал филин и, хлопая крыльями по тяжелой от росы траве, пошел вдоль «запретки».

Луч прожектора скользнул вдоль полосы, прошелся по стене, лестнице, откровенно лежащей на проволоке, по вышке с Уймуровым, осветил его перекошенное лицо, и снова вернулся к лестнице.

Порыв ветра рассекла автоматная очередь.

– Черт побери… – вполголоса вырвалось у Зебры.

– Караул!.. – слышалось сквозь гудение красноярского ветра. – В ружье!..

И сколько Литуновский пройдет теперь?

Он знал, ответа не будет. Автором письма из этих мест может заинтересоваться лишь Комиссия по помилованию. Помиловать… Смилостивиться над осознавшим свою трагическую ошибку осужденным. Доказать, что он более не представляет угрозы для общества, привести президенту доводы, которые размягчат его сердце, заставят сжалиться над его родными. Но пересмотреть дело…

Для этого нужно признать, что старосибирский суд совершил жуткую ошибку. Впрочем, какая ошибка?

Он бежит, и потому мысли сбиваются. Какая ошибка? Суд не совершал ошибки. Суд вынес заведомо неправосудный приговор, и эта новость нешокирующая.

Судья знала, что он стрелял не потому, что был пьян и не отдавал отчета в своих действиях. Судья знала, что он стрелял осознанно. Каргуш Леня был у нее! Два раза был!!

Как доказать, что ему не помилование нужно, а пересмотр дела? Мотивом, послужившим принятию решения для трех выстрелов, было не хулиганство, а конкретный умысел. Ему не помилование нужно, черт побери…

Звонарев, Звонарь, объявленный ворами «гадом», зять председателя Старосибирского областного суда. Это дочь председателя Старосибирского областного суда Литуновский сделал вдовой, так как же это дело может быть пересмотрено?

У Генпрокуратуры своих забот, особо важных, невпроворот, и все, что они сделают, это направят письмо в Старосибирскую областную прокуратуру. Под обнадеживающим росчерком пера какого-нибудь заместителя Генерального будет написано: «Направляю в ваш адрес письмо осужденного Литуновского для проведения дополнительной проверки по указанным им фактам. О результатах проверки сообщить в срок до такого-то, о чем уведомить Генеральную прокуратуру и заинтересованную сторону».

Он, Литуновский – заинтересованная сторона. Заинтересованная, не больше. Не незаконно осужденная, а заинтересованная! Будет ли областной прокурор искать Каргуша, чтобы снять с него показания или, на худой конец, отобрать объяснение? Будет, обязательно будет. Это обязанность его, областного. Но он, областной прокурор, не обязан высылать в Москву, на Большую Дмитровку, 15, материалы проверки. Ему указано – доложить о результатах проверки. О результатах! И он доложит. «Факты, указанные в письме осужденного Литуновского, в ходе проверки своего подтверждения не нашли».

Вот и ладушки. Не поедет же Леня Каргуш в Москву Генерального доставать и в ноги ему падать? Сколько умолять можно? Проверку провели? Вот и спрысни в сторону. Мать твою…

Но и такой ответ должен был прийти если не месяц назад, то пару недель назад – точно. Миновали все сроки, а Хозяин держится так, словно письмо отправил на самом деле. Но что-то в его бегающих глазах указывает на то, что письмо он мог и не отправить. И сейчас выжидает что-то, надеясь на одному ему известные данные.

За идею строительства полковник схватился живо, как судак в путину. Оказалось, что именно этого строительства ему и не хватало. «Сколько тебе до пенсии осталось?» В Красноярск метит Кузьма Никодимыч, в Управление. Там легче и с Литуновским разобраться будет – чужими руками лесного клопа давить всегда приятнее, и с договором.

Так что не будет никакого ответа из Генеральной, Литуновский. Не станут они суд дискредитировать, да председателя областного суда порочить. Тесть Звонарева, Тивлинский, заслуженный юрист России, медалью Кони награжден. Поговаривают, в Администрации Президента ему ленту ордена Почета уже разглаживают. А тут, нате, зэк Летун со своими гиперссылками на основания, давшие возможность судье Фалкиной вынести заведомо неправосудный приговор!

Это что получается? И Тивлинскому серпом по ленте ордена Почета, и Фалкиной – по вымученной почетной отставке? Оба фигуранта, простите, не просто почетные деятели юриспруденции, но еще и пожилые люди. Ему – шестьдесят семь, ей – шестьдесят два. Им на двоих почти сто тридцать лет, и если их вместе сложить, то получится, что у этого Тивлинского-Фалкиной тот Кони на коленках сидел, когда оно ему на ночь Уголовный кодекс читало. Попугай Флинта рядом с этим мутантом – грудничок.

И нельзя не учитывать тот факт, что при таких годах люди не просто тяжелы на подъем со стула. Бывает, что и стула нет, а все равно тяжело. И дееспособность, простите, не та – годы суда скорого и справедливого свое берут, и слово «убийство» выглядит уже не квалификацией, а грехопадением. Вот досидит Литуновский до своих шестидесяти двух и, когда начнет плакать невпопад, воробышкам по весне хлебушек крошить, да ими же умиляться, тогда поймет, что к престарелым людям относиться нужно с пониманием. В России испокон веков повелось: убогих и старых – не тронь.

И не тронут. Хоть весь Старосибирск поднимется и на Большую Дмитровку двинется. Ходокам скажут: мол, совесть поимейте, мол, факты не подтверждены, мол, сядьте, и помолчите-с. Суду видней, он без пристрастий.

Больно, как больно бежать, слыша за спиной выстрелы, сирену и лай, натыкаться на деревья, падать и понимать, что погоня будет недолга…

Он и не надеялся на удачу. Он хотел просто уйти. Выжить в тайге, затеряться, выпросить у медведя лесного справедливости, если не получилось с «медведем» московским, залечь в берлогу и выспаться часов сорок. Собаки в берлогу не полезут, у вертухаев ума не хватит на догадку, а он будет спать, спать…