Забытые письма
Шрифт:
Глава III. ИВАН МИХАЙЛОВИЧ. НАЧАЛО ИЮЛЯ 1945 ГОДА
Солнце еще высоко висело над деревьями, когда грузовая машина, подрагивая, ехала по узкой дороге, покрытой булыжником, через лес. Худощавый, среднего роста, с седыми висками на черных волосах, солдат, с погонами старшины на гимнастерке опирался руками на кабинку машины. Усталое лицо с яркими голубыми глазами вглядывалось в пробегающие вдоль пути деревни, поля и ветки могучих деревьев, склонявшихся близко к кузову машины. Несколько раз он с радостью замечал то шустрого бельчонка, то перебегающую перед ними лисицу. Эту дорогу открыли еще в 1915 году купцы Залогиновы, которые возили по ней сырье для своей фабрики, находившейся тогда еще в мещанской слободе с названием Стариково. Иван мальчишкой бегал встречать важных господ и сановников из Москвы, которые принимали участие в торжествах по случаю открытия этой дороги. Из Стариково лошади тащили по ней возы рулонов шерстяных добротных тканей на склады и в московские магазины. Дорога мало изменилась за тридцать прошедших лет. Все такая же блестящая, она в лучах послеполуденного
Иван стоял в кузове, подставив лицо ветру. Долгие четыре года он ждал этой минуты возвращения теперь уже в рабочий поселок Стариково, затерявшийся в подмосковных вековых хвойных лесах. Ему сегодня повезло: на железнодорожной станции районного центра, когда, только спрыгнув из вагона, он приметил у платформы знакомый фабричный грузовик «ЗИС-15». Его покупка на фабрике в 1939 году была большим событием. Встречали всем поселком громко и весело, держа в руках изготовленные к этому случаю плакаты. Перевозка готовой продукции до района стала гораздо более удобной. Лошади по-прежнему использовались, но на более коротких расстояниях. Первым фабричным шофером был средний брат Ивана Володя. Он ушел воевать на фронт сразу после объявления войны, оставив дома жену Валю и годовалого сынишку, тоже Володю.
«Эх, Володька…», – Иван присел на солому, прислонившись спиной к кабине рядом с тремя большими канистрами бензина, за которыми они заехали по пути на заправку в районном центре. Дорога длиною в сорок километров с остановками заняла около двух часов, но Иван даже был рад этому. Когда машина проехала мимо барака охотничьего хозяйства, в десяти километрах от поселка, он уже не мог более сидеть. Стоя в кузове, в потоках собственных мыслей, он наслаждался моментом возвращения домой после тяжелейшей войны против фашизма. Это была возможность еще раз заглянуть в уголки своей памяти. Вспоминалось, как еще до революции он два раза в неделю двенадцатилетним мальчишкой возил на родительской лошади (по кличке Добрая) с почтальоном по этой, еще даже не покрытой круглым булыжником дороге, почту. Ее забирали на той же станции «Лосиноостровская» Ярославской железной дороги, куда он сегодня утром приехал. Почтальон, положив письма и газеты в большую кожаную сумку, всю дорогу держал ее в руках как самую большую ценность. В пути делали две остановки в придорожных трактирах. Пили горячий чай и съедали свою еду, захваченную из дома, завернутую в холстину. Сорок километров в одну сторону, а потом в другую – одним днем. Деньги за эти поездки платили небольшие, но в семье дьякона стариковской церкви Михаила Ремизова почти каждый год рождались дети, и на содержание семьи требовались дополнительные средства. Когда первые подросли, то пришлось отдать в церковную собственность дом и, получив за это рубли, отправить старших детей учиться в Москву в гимназии и училища (после окончания местной четырехклассной начальной школы). Иван был первым ребенком в семье. Он успел выучиться в гимназии и даже, по настоянию отца, поступить в 1917 году в духовное училище, чтобы после его окончания получить возможность преподавать в школах. Когда началась революция, то Иван пятнадцатилетним парнишкой отшагал из Москвы до самого дома более шестидесяти километров пешком. Сначала его путь был по рельсам Ярославской железной дороги, а затем по этому булыжнику. Двое суток заняло это его путешествие, практически без еды, так как было очень голодно в то время. Кое-кто, часто по старой памяти, в деревнях подкармливал паренька…
Мысли Ивана не отпускали его из воспоминаний. Вот за лесом появились просветы между деревьев – это поля, а вдали за молодым прозрачным леском – деревня Аксинино. Именно туда шестнадцатилетним мальчишкой бегал он из Стариково работать секретарем (образованный!) в поселковый совет по рекомендации дальнего родственника. За полями опять лес, но это уже почти дом. Иван поправил гимнастерку. Большой настоящий фибровый чемодан, шинель и «похудевший» за время дороги из Берлина вещевой мешок бережно лежали на соломе в кузове машины.
Наконец грузовик въехал на улицу рабочего поселка. По обе стороны в один ряд стояли такие знакомые невысокие дома в два, три или четыре окна. Женщина у «филипповского» дома, в светлой косынке, прикрыв глаза рукой (Иван ее не признал), всматривалась в машину. Наверное, пыталась угадать, где же она остановится. Вот и дом с зелеными наличниками на четырех больших окнах. Сколько души и сил вложено в его постройку! Грузовик остановился. Иван открыл борт машины и спрыгнул на землю. Открылась кабинка шофера, и молоденький парень с восторженными глазами начал помогать снимать ему вещи из кузова машины. За забором звенел радостный лай собаки. Это именно его, Ивана, встречала гончая Вьюга, купленная им лет шесть назад щенком в городе Клине у знакомых охотников.
– Дядя Иван, ну, как, не просквозило? Зря вот в кабину не сели!
– Ну что ты, тезка!!! Дышится-то как! Дома! – вдохнул он полной грудью.
И вдруг ворота родного дома открылись. Полнеющая невысокая женщина лет сорока, стоя спиной, пыталась вывезти деревянную телегу за оглобли (для скошенного сена, которое сушилось тут же у дома). Она была в темном синем сарафане с белой кофточкой, на голове – что-то похожее на шапочку из белого материала. Волосы убраны в низкий пучок. Это была сестра Катя! Она услышала двигатель машины и обернулась, сощурила глаза и узнала его.
– Ваааня! Брат… – курносое лицо и голубые глаза ее озарились счастьем, и она, бросив телегу, побежала к Ивану.
– Я, Катя, я… добрался вот, наконец! – Иван сдержанно, со счастливой улыбкой, погладил ее по голове, как в детстве, когда надо было попросить
прощения.Парень-шофер отнес чемодан, котомку и шинель до крыльца за воротами.
– Ну, я поехал, дядя Иван! На фабрике ждут! Обещался еще сегодня в Еремьяново съездить на торфоразработки. Торф надо привезти в котельную. Вчера еще накладную выписали.
– Спасибо, Ваня! Доставил с ветерком! Отцу привет передай! К Гореловым, Зайцевым, Ивановым зайди, скажи про меня. Ну, еще кого увидишь, тоже! Пусть заходят… В Еремьяново Василию Ильичу мой низкий поклон! – Иван, отпуская Катю, подал парню руку.
– Обязательно, дядя Иван! Всем скажу! Кого увижу, ВСЕМ!!! – парень быстро уселся в кабинку машины и радостно сдвинул кепку на затылок. Машина шумно отъехала по дороге в сторону центра поселка.
Не торопясь, ощущая безграничную радость в душе и наслаждаясь ею, Иван вошел во двор дома. Он поставил телегу на место у ворот. Во дворе ничего как будто и не поменялось. Под окном у крыльца – деревянная лавка. Только вот мать не спешит навстречу с мягкой улыбкой и слезой в ярко-синих глазах. Нет уже матери – не успел порадовать Иван ее своим приездом… Справа у березы, рядом с погребом, собачья будка. Обрывая веревку, гончая заливисто лаяла и радовалась.
– Дождалась Вьюга… – прерывающимся голосом шептал Иван. Он подошел к ней опустился на колени. Спрятал лицо в шерсти собаки. Вьюга вертелась и лизала его волосы, лицо и даже сапоги.
Подошла Катя и встала рядом.
– Верный старый был, не дождался, а эта с утра нервничает. Думаю: с чего бы это?! Даже в голову не пришло, что это она тебя почувствовала!
Иван поднялся с колен. Обнявшись, они с Катей пошли к крыльцу дома. Катя бережно взяла шинель и котомку Ивана, а он – свой большой чемодан. Вошли в сени, которыми дом был разделен на две половины. Уже в дверях переднего дома Иван остановился и оглянулся через сени в заднюю половину.
– Сергей с Зиной на работе?
– Да. Две недели как вернулся, отдохнул и – на фабрику! Вечером будут. Я сегодня утром – по деревням. В Бурково ходила. В школе у них рассказывала про наше новое училище. В мае открыли ФЗУ: работниц готовить на станки. Скоро со всей страны приезжать будут. Вот раньше дома и оказалась. Только пришла, – ответила Катя.
В переднем доме пахло знакомым запахом чистоты и трав. Иван оглянулся по сторонам, и сердце его в очередной раз сильно заколотилось. Бревенчатые стены, русская печь. За ней – перегородка из досок на две половины. Иван поставил чемодан у двери и, даже не разуваясь, прошел в правую половину дома. Он встал посередине небольшой комнаты и огляделся. Сколько раз он представлял себе этот момент! Вот он и дома!
Один раз (это было в Польше) прямо рядом с ним вражеский самолет сбросил бомбу. И в те несколько секунд, пока слышался ее падающий свист, он представил себя именно здесь, успев подумать: «Нет!!! Я, Иван Ремезов из Стариково, не должен погибнуть!» Бомба упала и не разорвалась! Иван получил легкую контузию. Тогда часто это случалось, если снаряды делали наши военнопленные или угнанные люди. Они тоже «ковали» великую победу, как могли, рискуя своими жизнями…
Два окна впереди и два окна справа с вышитыми руками матери занавесками. Белые, с легким светлым орнаментом, они закрывали открытые настежь на улицу окна ровно на их половину. Ничего как будто и не изменилось за эти годы, но все было уже не так… Вот слева у передних окон теперь стоит (раньше здесь находились кровати детей) нарядно убранная кровать матери с подушками и подзором. Она умела и любила рукодельничать. Это умение было одной из составляющих ее приданного, полученного в родительском доме в Москве. Сколько помнил маму Иван, столько она учила шить, вязать и вышивать соседских женщин и девчонок. Большое количество вещей было связано и сшито ею и Катей на продажу в голодные годы. Рядом с кроватью матери – столик с одной единственной семейной фотографией в рамке. На ней вся семья Ремизовых, с уже подросшим Колей, в 1930- годы. Между окон – небольшое зеркало в темной деревянной раме, внизу – скамеечка со швейной машинкой фирмы «Зингер». Он не помнил маму без работы. Она обшивала всю семью от нижнего белья до праздничных рубах и штанов сыновьям и мужу, платьев для себя и Кати. А вот и его, Ивана, кровать, как и прежде, справа от окна. Она железная, узкая и без перины. Доски на кровати покрыты вязанными веселыми половичками, подушка – в наволочке с вышивкой. Иван молча присел на нее. (Катя тихо не мешала ему в его мыслях.) За кроватью – окно во двор с горшком герани. Темного дерева буфет поперек комнаты отделил у бокового окна обеденный семейный деревянный стол с венскими стульями и диваном. Когда-то именно за ним собиралась вся большая семья Ремизовых. Стол по-прежнему накрыт связанной крючком светлой скатертью с бахромой. Над диваном – известная ему картина с изображением пейзажа, нарисованного отцом. Раньше Иван не замечал и не думал, как же она глубока по своему смыслу. А сейчас его как током ударила догадка, о чем именно в ней хотел сказать отец в тяжелых для семьи 20-х годах после Октябрьской революции 1917 года. На ней была изображена разбитая грязная дорога в непогоду. Рядом – убогие дома, а далеко в зелени деревьев на горе (если очень-очень приглядеться, а Иван это просто знал) – выписанный одним волоском кисти очень маленький крест на невидимом шпиле стариковской церкви, где отец служил до революции дьяконом. Это был вид с улицы одной из деревенек рядом с рабочим поселком. В ней семья Ремизовых из девяти человек снимала «заднюю половину», когда пришлось оставить свой дом в слободе, принадлежащий церкви. Позднее, когда Иван, а затем еще двое старших детей пошли работать на фабрику, был построен этот новый дом на четыре окна. Непростые пути-дороги надо пройти, чтобы добраться до своей светлой цели…