Забытый Грааль

–Ну что же, друзья мои, думаю вам ведомо, а кому нет, тот сам виноват, что на перекрестке тех трех дорог, где стоит та корчма придорожная, было тогда самое веселое место на нашей земле, а может быть и на всем свете. Почему оно так, и самому старому колдуну неведомо, а только то истинная правда. И вот там-то творились вещи небывалые. Однажды проведал о том один добрый человек, по прозвищу…,как бишь его звали, я и забыл, потом вспомню. Так вот, был он нрава веселого, но и дерзкого. Кого я вижу, – прервал он свою речь. – Вавила! Ну, ради твоего прихода отложим мои слова до другого раза. Мы уж не чаяли тебя дождаться. Давно ты у нас не был. Думали мы, что слишком сладкими тебе показались монастырские хлеба, и останется наш Вавила в монастыре чернецом да постником. Смотрите, он еще с собой привел каких-то отроков

– Прав ты, мастер. Отец Василий так красно говорит о безгрешной жизни, что стало мне вдруг тошно на девок глядеть и мед не идет в горло, будто першит, да вот вдруг увидел как эти два унылые птенца с отцом Евагрием толкуют, посмотрел на его постный лик… Ну вы его знаете, не во время пития будь он помянут, – Вавила прокашлялся. – Вот и поперхнулся. Посмотрел я, послушал, и ноги сами меня сюда понесли. Вот и отроки из того монастыря, подумалось мне, может, у нашей братии им лучше будет, не худо наставить бы их и в нашем уставе, не у одного только отца Василия им ума набираться.

Рассказчик, которого Вавила назвал мастером, проговорил:

– Отец Василий – монах мудрый и обитель его гостеприимна, хоть и ведает он больше в давнопрошедших временах, а не в том, что вокруг него. Да только не зверь в зверях еж, не постник в постниках наш Вавила. А вы, отроки, неужто вправду хотите в монахи, еще не выпив из чаши того то жгучего, то сладкого, что многим ведомо. Что же вы молчите, взгляд-то у вас будто не совсем чернеческий. Расскажите-ка нам о себк

Влас и Гильом смотрели на них смущенными и ясными глазами. Вавила широко улыбнулся.

– Про Власа-то я вам сам могу рассказать. Ничего тут нет мудреного, многие ходили по этой дорожке. Итак, братия мои, рассказать ли вам повесть о праведном житии святого дурня. – спросил он своим зычным голосом..

Поморщавшись, Влас недоуменно спросил:

– Не пойму я, не злой ты человек. Что смеешься?

– Да жаль тебя. Где она, праведность на Руси? Поди не в одних монастырях. Боюсь, не то и не там ты ищешь, юн ты еще, мало в жизни видел. Недаром ведь про чернецов разное говорят. Лучше так скончать жизнь свою, чем постригшись, Богу солгать. Мы тебя по-другому научим. Добрые люди по-всякому ведь живут. Авось Бог их и не осудит, коли сердце их чистое. Послушайте братия, кто из нас ему расскажет, что в жизни еще есть, кроме его монастыря?

– А вот его спроси. Он из дальних стран к нам наведался, мудреное знает.

И старый скоморох кивнул на статного мужа с насмешливым, веселым лицом, в яркой иноземной одежде.

– Что же, повторю, коли хотите, слышал я это в Париже. Там у нас школяров за чашей так учат.

Во время оно был некий фарисей Лука, по прожорству своему первейший меж бражников: и вот собрал он учеников своих и единый от них вопросил его, как жить нам, учитель. Он же, ответствуя, сказал:

– Не осуждай никого и не убивай, и не возжелай добра ближнего твоего, но возжелай жены его, ибо древо не приносящее плода, проклято есть. Что единому говорю, то всем говорю: каждый имей девку свою.

– Ладные у них речи, – вставил Вавила.

– И еще, – продолжал иноземец, – жирное ешьте и хмельное пейте, и да не минет никого чаша его, ибо не хлебом единим жив человек.

– Вот это верно. Выпьем, – и кузнец поднял чашу, за ним и все остальные.

– А ты, Гильом, что не пьешь? Думаю, ты такие речи не впервые слышишь, – неожиданно обратился иноземный гость ко второму отроку, с которым, видно, был он знаком и раньше.

– Любы твои слова мне, хоть и заморские, – вмешался в разговор Вавила. – А тебя, Влас, жаль мне, но коли не хочешь, чтобы мы про твое житие толковали, уж лучше Гильома послушаем, где он бывал, поди куда веселее. Расскажи нам о себе, Гильом.

– Гильом, а Гильом. Что ты там увидел?

Во время их разговора Гильом склонился над столом, пытаясь рассмотреть диковинного зверька с выпученными и добрыми глазами, выделанного по краю чаши.

– Как дивно. На той церкви, у которой я родился, тоже были такие, только страшнее. Мне еще про них наш пресвитер рассказывал.

Человек, которого Вавила назвал мастером, долго и серьезно поглядел на отрока.

– Любы тебе они? Где-то теперь Збыслав? – Он тяжко вздохнул. – Добрый был мастер, таких рук вряд ли еще найдешь. Помнишь его, Гюрята? – обратился он к корчмарю. Насмешливые глаза того будто затуманились, когда он проговорил:

– Добрый, это правда. Как не помнить. Задолжал он мне однажды, сидит, а из-под рук у него такой чудный зверек выходит, будто плачет. Я ему говорю, подари мне его и никаких кун мне от тебя не нужно. А я, все вы знаете, люблю красу да дивность. «Добро у тебя в корчме, – отвечает он, – да и я так просто сидеть не могу, коли хочешь, я тут у тебя с радостью разных диковинок исхитрю». И вправду, вон сколько всего вырезал. Да и не он один. Многие мой мед мне узорами отплатили. А мне то любо, посмотрите, сколько тут чар, да дивностей, будто колдовство, – и он гордо обвел руками избу. – Да, многие у меня мастера побывали, но у Збыслава, не в обиду другим будь сказано, в руках вещая мудрость была. И душа – чиста, как родник. А вот судьба его тяжкая. Где-то он теперь, жив ли, кто знает…

– Дивный был мастер, – проговорил и муж с красивым лицом, сам делавший чудные украшения.

– Да, подобный ему вряд ли когда родится, – повторил и тот, кого все самого называли мастером.

– Ну уж, – обратился к нему скоморох, – не он один, есть у нас и другие. – Да вот и ты, из твоей души и твоими руками такое создалось, всем городом тому храму дивуемся. А слышал ли ты… я тут был на пиру у князя, – при этих словах скоморох гордо обвел всех взглядом – и там узнал я, что князь новую церковь хочет ставить. Да какую-то дивную. Не такую, как раньше. Не поймешь, что он надумал, но слушать о том любо. А кому, кроме тебя, по силам такое чудное исхитрить?

– Я теперь только языком строю, – мастер показал свои распухшие пальцы и, словно желая отряхнуть что-то, снова обратился к Гильому.

– А вот этого вот зверька, что тебе понравился, Збыслав на корабле варягов увидел.

– Да Гильом может спеть нам и песни скальдов

– О, его стоит послушать, он много знает, – сказал гость в иноземной одежде. Гильом смотрел на говоривших как-то тихо, но пристально.

– Что я знаю, только то, что слышал от скальдов, когда был еще мал. Хоть иногда я пытался те слова повторять, но все они как-то по-другому складываются у меня.

– Да как хочешь, так и расскажи, – заметил золотых дел мастер, – мы не у владыки Феодора, чтобы за каждым словом следить.

Увидев, что его слушают, отрок заговорил, его лицо стало ясным и голос вдруг таким неожиданно звонким, что все обернулись к нему.

– Пришли варяги из заморья. Море было суровое, то серебристое, то черное. И когда оно пенилось, сердясь, корабли, как щепки, гибли в нем. И потому люди, что рисковали плавать по нему, были дерзки, смелы и находчивы. Они любили битвы, добычу.