Заложник

Эден тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли. Сейчас надо было сосредоточиться на риксдаге. «В каком все-таки мрачном здании заседает шведский парламент, — подумала она. — Совсем не то, что британский, французский или израильский».

Здание кнессета в Иерусалиме, при всей своей простоте, изумительно. Оно напоминает о молодости Государства Израиль и драматичности его истории. Одно время Микаэля тянуло в эту страну, куда уехали родители Эден. Но она не представляла себе, как будет там жить, и не хотела, чтобы там росли ее дети. Ее мнение было решающим. Если единственный еврей в семье не желает уезжать, тут уж ничего не поделаешь.

Немного пройдя по коридору, Эден увидела Алекса. Он разговаривал с кем-то из полиции. Заметив Эден, помахал ей рукой.

— Вас, я вижу, тоже потянуло на место события? — обратилась к нему Эден.

— Ситуацию надо держать под контролем. — Алекс будто смутился.

— Совершенно с вами согласна. Нашли что-нибудь?

— Ничего. Но все ведь только начинается.

Эден огляделась. Кругом полиция. Примерно так сейчас выглядят Королевская библиотека, универмаг «Оленс» и Розенбад.

Все-таки довольно странный подбор мест.

Зазвонил телефон, и она услышала голос Микаэля:

— Что произошло?

Словно он, как священник, имел своего личного полицейского, чтобы всегда получать информацию из первых рук. Эден во всем любила порядок.

— Мы пока не знаем, — ответила она, отворачиваясь от Алекса.

— Насколько это опасно?

— Что? Нет-нет… Тебе не о чем беспокоиться, Микаэль.

— В самом деле? Но я видел снимки в газетах. Это похоже на большие народные гулянья.

Эден не поняла, что он имеет в виду, и завершила разговор.

— Мой муж, — объяснила она Алексу.

— Тоже полицейский?

— Нет, священник.

Алекс посмотрел на нее с таким видом, будто с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Понимаю, — сказала Эден, — я мало похожа на жену священника.

Она провела ладонью по мокрым прядям, пытаясь придать им видимость прически. К ним подошел полицейский в форме.

— На улицах неспокойно, очень много народу, — сообщил он.

«Это похоже на большие народные гулянья», — вспомнила Эден слова Микаэля.

— И кто они?

— Прежде всего это те, кого полиция выдворила из опасных мест. Ну и просто любители поглазеть.

Лицо Эден омрачилось. Четыре бомбы и эвакуация риксдага! Здесь есть от чего впасть в отчаяние. «Идиотизм! — пронеслось у нее в голове. — Совершенно идиотский подход!».

— Это пустая угроза. — Эден решительно повернулась к Алексу. — Блеф. Бомбы, парламент — все. Над нами кто-то насмехается. Хочет устроить цирк. И надо заметить, ему это пока неплохо удается.

Алекс почесал затылок.

— Рано делать такие выводы, — возразил он. — Наберитесь терпения.

Эден посмотрела на часы:

— Но уже шестой час, а взрыва до сих пор не было. И его не будет ни через пятнадцать минут, ни через полчаса.

— Давайте подождем, — ответил Алекс.

«Но если Эден права, — подумал он, — теракта не будет и через сорок пять минут тоже. Можно расслабиться».

8

19:10

Буря улеглась, так и не начавшись. В шесть часов все по-прежнему оставалось тихо. Спикеру сообщили из СЭПО, что осмотр здания парламента продолжается, но до сих пор ничего подозрительного обнаружить не удалось. В ответ он объявил, что запланированная дискуссия по проблемам иммиграции состоится завтра утром.

Сразу после семи вечера сняли оцепления на Центральном вокзале и возле универмага «Оленс». Примерно в это же время сотрудникам Розенбада и Королевской библиотеки разрешили вернуться в свои кабинеты. Фредрика Бергман задержалась в Министерстве иностранных дел после работы. Она не хотела уходить, пока все не уляжется.

Лишь когда окончательно выяснилось, что опасность миновала, и история с четырьмя несостоявшимися взрывами стала достоянием газет, Фредрика собрала сумку и отравилась домой.

Ночью она долго смотрела на Спенсера в темной спальне.

— Что такое? — спросил он, не отрывая головы от подушки.

— Ничего, — ответила Фредрика. — Просто я счастлива тебя видеть.

— А-а-а… — (Она почувствовала, как он улыбается.)

Фредрика придвинулась к мужу. Ей захотелось узнать, насколько он постарел за последнее время. Иногда она замечала новые морщины на его лице, и тогда ей становилось страшно. Он был на двадцать пять лет старше ее. Чудовищная разница! В последние годы Фредрика ощущала ее особенно болезненно.

Она погладила Спенсера по лбу и заглянула ему в глаза. Он обладал способностью засыпать в любую минуту. Он всегда делал это после секса, которым они обычно занимались поздно. Они виделись только вечерами или за полночь, словно их любовь не выносила дневного света. И тогда уже никакая усталость не могла помешать их страсти.

Однако двое детей и несколько лет разлуки Спенсера с семьей многое изменили. Вдобавок ко всему Спенсера несправедливо обвинили в сексуальном насилии. Слишком много неопределенности, волнений, страха. Поэтому в последнее время они все чаще довольствовались тем, что просто сидели на диване друг возле друга, а потом засыпали перед погасшим экраном телевизора.

Это было горько признать, но старел не только Спенсер. К примеру, Фредрика не могла вспомнить, когда в последний раз напивалась по-настоящему. Вероятно, в Нью-Йорке, на том смертельно тоскливом вечере, который устроил коллега Спенсера.

— О чем ты думаешь? — Голос Спенсера вывел Фредрику из размышлений.

— Вспоминаю, когда в последний раз напивалась.

— С тобой все в порядке? — Он открыл глаза.

— Мы становимся старыми и скучными.

— Последнее нам точно не грозит, а первое… Да, боюсь, мы не молодеем.

— А ты правдоруб, Спенсер. — Фредрика рассмеялась.

— Да, я такой.

Он протянул руки и крепко прижал ее к себе.

«Я буду любить тебя всегда».

Некоторое время Фредрика разглядывала его руку, а потом поцеловала пальцы. Рядом с обручальным кольцом было еще одно, которое Спенсеру подарили по случаю присуждения докторской степени.

В день их свадьбы ей не удалось сдержать слез. За все те годы, пока они оставались любовниками, Фредрика так и не смогла поверить, что их отношения могут вылиться во что-то серьезное. Болезненно решался и вопрос с фамилией. Фредрика категорически отказывалась называться Лагергрен, а консервативный Спенсер, конечно, ни за что не желал становиться Бергманом.