Замуж — никогда

— Я все слышал. — Женя прислонился к дверному косяку и скрестил на груди руки.

— Ну и что?

— Значит, у вас завтра свиданка? — Женька приподнял бровь.

— Да, у нас завтра свидание.

— Ну, — мальчик пожал плечами, — смотри…

— Хорошо, буду смотреть.

— Если что — скажи мне.

— Хорошо, скажу, мой защитник. — Аня улыбнулась и встала.

— А ты не лыбься, я действительно твой защитник. До сих пор жалею, что не начистил рожу Игорю…

— Ты был еще маленький.

— Год назад я был маленький?!

— Да, год назад ты был маленький, и не спорь со мной.

— Хорошо… — Женя нахмурился. — Но теперь-то я уже большой?

— Да, теперь ты большой, — засмеялась Аня.

— Отлично. Тогда пусть этот урод не попадается мне на глаза.

— Игорь когда-то обязательно попадется тебе на глаза, мы живем в одном городе, но, увидев его, ты пройдешь мимо.

— Не пройду! — почти прорычал Женя.

— Не превращайся в урода! — Аня сверкнула на брата глазами.

— А ты не связывайся с уродами!

— Я и не связываюсь! — Она схватила телефон.

— Связываешься!

— Ты о чем? — Аня нахмурилась.

— О том, что ты об этом Дмитрии еще ничего не знаешь, а уже согласилась с ним встретиться.

— А как я могу узнать его, если не встречусь? У него на лбу не написано, какой он, — буркнула Аня. — Дай пройти.

— Ну, смотри! Пусть только попробует тебя обидеть, и я его убью! — петушился Женя.

Аня посмотрела на брата и вдруг увидела в его глазах страдание и растерянность.

— Женька, — она улыбнулась и погладила мальчика по плечу, — не волнуйся, все будет хорошо.

— Посмотрим. — Он сдвинул брови.

— Хорошо, посмотрим. А теперь дай мне пройти.

Женя попятился в коридор. Аня вышла за ним и поставила телефон на тумбочку.

— Кефир будешь? — спросила она.

— Буду.

Брат выпил кефир, пожелал ей спокойной ночи и пошел к себе.

Аня долго не могла уснуть — нахлынули воспоминания… С каждым вздохом, все более тяжелым, она глубже и глубже погружалась в прошлое, в вопросы, оставленные без ответов. Да, теперь все хорошо, они с Женей находятся далеко от прежнего жилья, прежних улиц, домов, деревьев, но последнее время прошлое все чаще и чаще поднимается в ней, будто мертвенно-землистая пена давно не стиранного, очень грязного белья. Оно распространяет вокруг себя зловонный, выедающий мозг запах… Дышать становилось все труднее. Аня вскочила с дивана, подбежала к балкону, распахнула дверь, выскочила наружу и полной грудью вдохнула ночной воздух. Апрель выдался невероятно теплым. Вон там его дом… В окне нет света, наверно, Дима уже спит, но в ее душе горит оставленный им крошечный огонек… Вцепившись пальцами в перила и вдыхая воздух, напоенный далеким дождем, Аня постепенно успокоилась, закрыла глаза, и вдруг ей захотелось коснуться губами его щеки, там, где была впадинка. Она вернулась на диван, но еще долго не могла уснуть, мечтая о том, что будет завтра… Как хорошо ей будет…

И вдруг… Вдруг она подумала о том, что «хорошо» существует только в ее голове, в ее мыслях, а на самом деле все будет плохо. Как всегда. Начнется хорошо, но потом обязательно будет плохо. Потому что иначе не бывает. «Хорошо» только немножко высунется, носик покажет и тут же спрячется. «Хорошо» — это как морковка перед глазами ослика. Он идет за ней, идет, но никогда ее не получит. Хоть и видит. Да, все снова полетит кувырком, так уже было в ее жизни. И не раз… Но… Вдруг не полетит? Нет, все это ее мечты, розовый миф, который никогда не станет реальностью. Никогда… Если она сама не приложит усилия.

Девочка не такая, как все

«Ну, на этот раз родители разведутся — после такого вместе не живут», — рассуждала восьмилетняя Аня, глядя на мир глазами далеко не восьмилетнего ребенка, выросшего в семье, которую никак нельзя назвать счастливой. Так было всегда, сколько Аня себя помнила. Сколько раз она засыпала с мыслью о том, какой прекрасной будет их жизнь, если однажды отец не придет, но еще чаще она мечтала убежать из дома, только бы не видеть яростной ненависти, сочащейся из существа под названием отец, и мрачного выражения в глазах матери. Это мрачное выражение было странным — оно всегда было присуще маме, даже когда та смеялась. Выражение это сообщалось дому, и без того неуютному и холодному, и Ане хотелось уйти подальше, на край света, потому что только на краю света хорошо и там все счастливы, и она бежала то к одной подружке, то к другой.

Но как бы хорошо и уютно ни было ей у чужих, девочка возвращалась в свой дом, и ее тут же поглощала недетская горечь — буквально с порога, будто ею были пропитаны стены, полы, двери, мебель, посуда. Ее родители, с хмурым видом бродившие по дому, также источали горечь, но горечь мстительную, взрывную, скандальную, а не ту, что тихо накрывала Аню своим пологом, не пропускающим ничего светлого, доброго, теплого. Все, что девочка видела из окна своей комнаты, тоже было пропитано горечью — люди, птицы, собаки, деревья, двор, дома, свет в чужих окнах, палисадники у подъездов и даже солнышко, потому что Аня была здесь и покинуть этот непонятный ей, пропитанный необузданной каждодневной мстительностью мир она сможет нескоро. Но, в конце концов, все это постепенно учит ее распознавать не только белую и черную стороны жизни, но и не заметные для такой маленькой девочки оттенки.

Способность эта в полную силу проявится еще нескоро, а пока Аня допивала чай и наслаждалась бутербродом с любимой колбасой, и от мыслей, что теперь они с мамой будут жить вдвоем, ее детской душе становилось удивительно хорошо и уютно. «Пусть наша кухня тоже будет уютной», — решила девочка. Она намылила тряпочку хозяйственным мылом и вымыла посуду, потом с помощью кальцинированной соды вычистила раковину. Протерла дверцы шкафчиков, ножки белых табуреток — особенно внизу, там, где они больше всего пачкались, ножки стола, дверь, холодильник и закончила уборку тем, что до блеска вымыла плинтусы. Аня вынесла мусор в мусоропровод, выстирала тряпочки, повесила их сушиться на балконе и вспомнила о замоченном белье.

— Ой, что же это я…

Она намылила и выстирала в холодной воде полотенце и ночную рубашку, так, что не осталось ни одного пятнышка крови, затем развесила вещи на балконе рядом с тряпочками и посмотрела на часы. Занятия в школе уже закончились. Едва дыша и ступая на цыпочках, Аня перенесла телефон в свою комнату, тихонько прикрыла дверь, чтобы та, не дай бог, не скрипнула, взяла школьный дневник и набрала номер одноклассницы.

— Привет! — прохрипела Аня в трубку.

— Привет, — ответила одноклассница. — Ты что, простыла?

— Ага… Продиктуй, пожалуйста, что нам задали.

Одноклассница продиктовала. Аня записала, поблагодарила девочку, закрыла дневник и понурилась — о драке между родителями скоро узнают в школе. Конечно, узнают — во-первых, Олька из их подъезда расскажет, она живет над ними, у нее все слышно (Ане тоже было слышно, когда Олькины родители дрались). А во-вторых, Олька увидит синяки на лице у мамы. И не только она увидит…

В школе и учителя, и ученики знают о скандалах в ее семье, и Ане там трудно. Казалось бы, учительница должна относиться к такому ребенку более мягко, внимательно, но ничего подобного не было. А было строгое разделение на виды, как в биологии, — на детей из благополучных семей и из неблагополучных. И учителя делали все, чтобы изолировать первых от вторых, и сами сторонились паршивых, по их мнению, вторых, будто те были заразными. Может, оно и так, но Аня «заразной» не была — она не огрызалась, не ругалась, не воровала, училась прилежно, одевалась чисто, грязи под ногтями не было. Но, по мнению учительницы, водился за ней грешок: она все время старалась подружиться с детьми из хороших семей. Дружбы, естественно, не получалось: одета-обута Аня хуже, скована, говорит застенчиво-вопрошающе, взгляд жалкий, все время улыбается, в глаза лезет, походка корявая. В общем, идеальный объект для насмешек — именно объект, человека в ней «благополучные» дети не видели, и учителя поощряли их насмешки. Аня же по своей тогдашней наивности ничего плохого в словах одноклассников не замечала, а если и замечала, то старалась подавить поднимающееся в ее душе сомнение, лишь бы идти рядом с «лучшими», лишь бы они ее не прогнали.

…Вот если бы в этот сложный, непонятный, наполненный страхами период жизни Аню взял за руки добрый друг и сказал, что она не должна так делать, что это плохо! Очень плохо. Так нет же — не было у Ани такого друга, и у тысяч подобных детей тоже не было и не будет. И тысячи детей, сами того не ведая, как слепые котята, на ощупь искали и будут искать дружбу, счастье, любовь. Но не найдут. Ошибаясь, разочаровываясь и плача, они снова и снова будут наступать на одни и те же грабли, а все потому, что в их глазах навеки поселились страх и стыд. И их взгляд спрашивает у каждого встречного: «Достоин ли я твоего внимания?» Спрашивает унизительно, заискивающе, болезненно. Один встречный отойдет в сторонку и больше никогда не заглянет в глаза, полные страха и стыда, — ни к чему это, своих проблем хватает. Другой использует чужую слабость в своих целях — а чего не покуражиться над слабым и жаждущим твоего внимания? Использует и выбросит, как ненужную вещь. А третий… О! Третий ставит несчастного к стенке и медленно линчует, внушая, что он сам во всем виноват. Вот этот третий и есть родитель — главный враг.