Западня

Бренда вела себя ровно, приветливо, но юмор ее всегда был жалящим. Она никогда не напоминала ему об их пикнике на Щучьем озере. С одной стороны, Давид был благодарен ей за это, а с другой — пытался понять причину ее холодности. Неужели он так опозорился? Или, может, у нее был кто-то другой? Может, она просто предпочитала не связывать себя никакими серьезными отношениями. В конце концов, в Лосином Ручье каждый твой шаг был на виду. Иногда им овладевало желание, он вспоминал ее упругие бедра, оседлавшие его в бешеной скачке, ему хотелось схватить ее в охапку и попросить повторить эксперимент (но уже где-нибудь в закрытом помещении), но он сдерживал себя, потому что такой поступок казался ему слишком прямолинейным и слишком сложным. А когда он узнал, что Иен иногда спит с ней, то понял, что его решение было правильным. Несомненно, секс во всех его сложных проявлениях был очень важной частью арктической зимы. Что еще могли делать люди, вынужденные сидеть взаперти?

Несколько раз он тоже оказывался в мотеле с предприимчивой женщиной-коммивояжером. Аннет Беланджер была высокой крашеной блондинкой лет тридцати пяти. Она очень подходила для своей работы — продажи замороженных продуктов питания для ресторанов и гостиниц в таких захолустьях. Ее рокочущий смех, ее сумасшедшие истории о связанных с бизнесом поездках по всей Канаде, всегда развлекали его. Она вносила какое-то разнообразие, радость в его унылое существование. Ее большое тело стоило того, чтобы его покрыть, тем более что она сама на этом настаивала. После пятого визита в Лосиный Ручей она позвонила и сообщила, что больше приезжать не будет. Муж недоволен ее постоянным отсутствием, и она нашла себе работу в родном Калгари. Тогда он впервые услышал о существовании у нее мужа; вероятно, она чувствовала, что Давид предпочитает держаться подальше от замужних женщин. Так было порядочнее.

Благодаря распухшей щиколотке у него появилось еще одно увлечение. Иен подарил ему старые лыжи, и Давид выписал себе по каталогу лыжные ботинки. Скользить по накатанным дорожкам, так удобно оставленным снегоходами, можно было и с поврежденной ногой. Здесь, в лесу, он познал тишину и ослепительную белизну, которую раньше не мог себе представить. Это было прекрасное ощущение чего-то вечного, понимание бессмертия как долгого светлого сна.

Дни становились все короче и короче. У Давида оставался только час во время обеденного перерыва, когда он мог пройтись на свежем воздухе при свете дня. Через месяц уже не имело значения, может он наступать на больную ногу или нет. При температуре минус тридцать лыжи не скользили, а эффект обезболивания от мороза становился опасным. Онемевшую ногу, щеку или ухо можно было отморозить за считанные минуты, а попытки отлить для мужчин становились и вовсе смертельно опасными. У Давида не оставалось выбора, кроме как сидеть в четырех стенах. Ему казалось, он начинает сходить с ума от бездействия и клаустрофобии. Он туго забинтовывал щиколотку и, хромая, бродил по улицам городка в своих муклуках из лосиной кожи, которые не скользили на льду. На главной улице всегда было оживленно, остальные же были пустынными. Никто никуда не ходил — только в магазины, в пивные и игорные заведения.

Первой жертвой мороза в практике Давида стала молодая эскимоска. Она была либо изнасилована, либо спьяну сама согласилась участвовать в групповом сексе. Дело произошло в грузовике на заброшенной автостоянке. Когда девушкой воспользовались, ее просто выбросили из машины и оставили на произвол судьбы. На ней даже не было куртки, и когда утром ее нашли, она уже окоченела. Теперь три молодчика сидели в одиночной камере в полицейском участке, ожидая перевода в тюрьму в Йеллоунайфе.

Этот случай потряс Давида. За четыре месяца, проведенные здесь, он уже видел много печальных смертей, но эта взволновала его особенно сильно. Когда девушку доставили, он не знал точных обстоятельств ее смерти. Однако не вызывало сомнений, что она имела сексуальные контакты за несколько часов до гибели. И необходимость раздвинуть ее ноги, негнущиеся от мороза и трупного окоченения, чтобы взять необходимые мазки, казалась очередным насилием над телом. Но эту процедуру нельзя было откладывать до прибытия доктора Гупта, патологоанатома, который приезжал, если совершалось преступление. Девушка была совсем юной, не старше шестнадцати-семнадцати лет. Кожа ее была прозрачно-белой, и, не считая синяка на бедре, она казалась совершенно здоровой. Как будто просто спала. На ногтях пальцев ног был заметен полустершийся лак, оставшийся еще с последних солнечных дней, когда ходили в босоножках. Улыбка на ее лице лишала Давида присутствия духа. Уж лучше бы на лице отразилась мука, было бы понятно, что она хотя бы боролась за жизнь! Но ведь Иен говорил, что смерть от холода безболезненна, даже где-то приятна, будто погружение в сон. И еще к этим неприятным ощущениям добавлялось смутное желание. Девушка была красива, не той красотой, которая его обычно привлекала, но как самое экзотичное создание, которое он когда-либо видел. Смолянисто-черные волосы были жесткими на ощупь. Скулы такие высокие, что приподнимали нижние веки, будто она смеется. Глядя на ее упругое, ладное молодое тело, ему хотелось познать ее. И в то же время он испытывал тошноту отвращения. До чего он, черт возьми, докатился? Что это за полуэротические фантазии в отношении трупа? Все признаки сумасшествия из-за жизни взаперти или просто одиночество? Он почувствовал, что ему не хватает теплого тела Аннет — это была короткая связь, но больше у него никого не было. Он набросил простыню на тело девушки и позвал санитара, чтобы тот перевез ее в подвал, в морг.

Той же ночью Шейла вызвала его по телефону — привезли мужчину без сознания. Когда Давид прибыл в больницу, было четыре часа утра — самое холодное время суток. Мужчину нашла в занесенном снегом кювете официантка, которая возвращалась домой после затянувшегося свидания с любовником (как именно Шейле стали известны такие интимные подробности жизни бедной женщины, Давид не потрудился спросить).

Жертва, местный житель по имени Дейвид Чакит, отогревался и возвращался к жизни, хоть и был еще в алкогольном угаре. Ему повезло. На нем была довольно толстая, теплая одежда, и он провалялся в снегу не очень долго. Давид с Шейлой уложили его на носилки, где он удобно развалился и принялся хихикать, игриво подмигивать и бессвязно бормотать. У него было сломано запястье, с этим легко можно справиться, но его ухо, которым он долго прижимался к земле, распухло, побелело и стало почти прозрачным, похожим на льдинку.

Давид зафиксировал больному руку, снял перчатки и собрался возвращаться в свой трейлер. Ночь была такой холодной, что он боялся, что маслосборник «крайслера» совсем замерзнет на больничной автостоянке.

— А как насчет уха? — довольно резко спросила Шейла. — Почему бы не заняться им прямо сейчас?

— Я оставлю его на утро.

— Уже утро! — настаивала Шейла.

— В таком случае, я приду позже.

— Твоя брезгливость в отношении грязной работы довольно пикантна. — Шейла улыбалась, но глаза оставались сердитыми. Ее обычно ярко-голубые глаза, казалось, потускнели от недостатка сна. — Но кто-то же должен ее делать… Ты об этом подумал?

Давид ощутил покалывание горячих пятен на шее.

— Я собираюсь заняться этим. Просто предпочел бы, чтобы мистер Чакит сначала протрезвел. Я хочу обсудить это с ним. Это вполне разумно, не так ли? Как бы тебе понравилось проснуться однажды утром без уха? И потом, я хочу посмотреть, что можно спасти. Сейчас еще слишком рано об этом судить.

Его раздражало собственное разглагольствование. Не было нужды объяснять свою точку зрения. Он не обязан отчитываться перед ней. Она смотрела на его шею, склонив голову набок, как делала обычно. Она прекрасно знала о тяжелом шраме на его сердце, о его страхах и неуверенности. Она его видела насквозь. И хотя прямо об этом не говорила, но ее знание постоянно довлело над ним.

Он резко развернулся и вышел из операционной.

— А нет угрозы гангрены? — спросила она вслед.

— Конечно, нет, — ответил он, не оборачиваясь. Чертова баба! Они могли бы нанять ее в качестве доктора. Кажется, что бы ни случилось, последнее слово всегда должно остаться за ней. Он знал, что как-нибудь придется взять ее в ассистенты и испытать. Но ему претила эта идея. Он не сомневался, что она расскажет о его позоре. Ему придется защищаться. В гневе же он обычно становится неловким, а иногда и вовсе глупым, и она будет рада еще одному поводу, чтобы высмеять его и унизить. На самом деле ее глубокое знание человеческих пороков и слабостей просто поражало. Хотя большинство людей уважали ее, а некоторые, казалось, даже любили, все они выполняли ее волю — даже Хогг склонялся перед ее властью.

— Да ладно тебе, — крикнула она ему вслед. — Давай отхватим ему ухо. Поверь мне, такие, как он, не придают значения эстетичному виду слухового аппарата. Для них это просто ненужный отросток. — Она вышла из операционной вслед за Давидом. — Если сделаешь это сейчас, то обещаю, что не дам никому беспокоить тебя утром. Скажу всем, что у тебя была чертовски сложная ночь. Срочный вызов за вызовом…

Давид остановился и посмотрел ей в глаза:

— Это очень соблазнительное предложение, но нет. — Он натянул куртку. — Похоже, тебе и самой не помешает поспать. Увидимся утром.

— Нет, не увидимся, — фыркнула она. — Я через два часа сменяюсь.

— Ну, тогда пока.

Но Шейла была непредсказуема. Лицо ее вдруг смягчилось, и она слегка склонила голову набок.

— Я могу применить нечто стимулирующее, — произнесла она хриплым голосом.

Давид снова почувствовал, что краснеет, а она соблазнительно улыбалась, скрестив руки под грудью.

— Я сама все сделаю… А ты просто будешь смотреть, — прошептала она. Давид смотрел на нее в замешательстве. — Ампутацию, дурачок, — снова засмеялась она. — Я уже делала это прежде. Хогг мне часто позволяет.

Она его подловила, и это действительно было забавно. Но он не хотел доставлять ей удовольствие.

— Думаю, этого не нужно, — ответил он и ушел, а она так и осталась стоять со скрещенными руками под своей торчащей грудью.

Давид постоял на стоянке, вдыхая морозный воздух. Этой женщине незнакомы угрызения совести. «Отхватить этот выступающий отросток…» Остается надеяться, что он никогда не попадет в руки такой медсестры. Бог знает, что она захочет ему отхватить! Уж лучше не болеть и не напиваться!