Записки Никто

Понятно, что добровольно голодающий так бодр и весел не только (и не столько) из-за того, что его организм покинули какие-то маловразумительные шлаки и т.п. Главная причина заключена в том, что он ощущает в себе способность к самопревозмоганию. Чувствовать себя властвующим над своим "я" - вот одна из самых подлинных радостей жизни. Почему это приносит радость? Потому что здесь присутствует завершенность (возможно, кого-то "пробьют" синонимы этого понятие, например, свобода, автономия, вечность. Одно в другое перетекает, одно другому служит основанием.).

Лишь тот, кто выполняет свой собственный приказ, воистину, всецело зависит от самого себя. И чем невозможнее (труднее) приказ, тем глубже блаженное ощущение полноты, отрыва. В данном случае, желание кушать - есть приказание извне. И потому, как ни вкусна еда, она не принесет такого удовлетворения, чем ощущение силы воздержаться. Не зря же говорят: "Охота хуже неволи". Так не иного, как ощущения собственной силы (и свободы), которую можно лишь наращивать, добивается голодающий от своих упражнений, так же как и все, кто заставляет себя что-нибудь сделать или, наоборот, воздержаться от действия. Заставляет - значит внешних, естественных механизмов для этого действия нет. Только из себя.

Итак, мы имеем дело с опытом освобождения от внешних условий. Ведь что такое зависимое существование? Это когда вам вас недостаточно (не хватает), когда от вас наружу тянется за подмогой ниточка (или хвостик). Дергают за нее - вам, допустим, хорошо, не дергают - вам плохо. Ваша судьба, таким образом, может оказаться в руках любого проходимца. Что вы будете испытывать от такой жизни? Страдание. Что вам хочется? Взять болтающийся снаружи конец этой ниточки в свои руки. Какую фигуру вы будете напоминать, когда ниточка идущая от вас, окажется в ваших же руках? Верно. Что символизирует круг?

5

Любование, восхищение, сострадание и прочие чувства, приводящие к самозабвению, являют собой ключ к разгадке того, почему вообще можно жить, и главное -- радоваться этому; освобождаться от мешающих быть пут в виде опасностей и страхов перед ними (например, в виде страха смерти).

В самом деле, какой лучший дар может иметь человек от Бога, как не вышеупомянутые способности? Благодаря им, мы перестаем быть связанными своими ограниченными оболочками, делаемся неуловимыми для смерти, равно как для всего, устанавливающего предел.

В этих переживаниях нет субъекта (скажем, субъекта любования), он загадочным образом расстается с собой, перетекая в свой объект. К примеру, восхищение красотой - это не что иное, как взгляд на нее из нее самой, подтверждение ее внутренней самоценности. Нас и никого другого в момент этого акта нет - только она, сама в себе. Внешний наблюдатель здесь невозможен - это сама красота восхитилась через нас самой себе. Мы как бы отдали себя ей, а значит и побывали ею, превратились в зеркало, с помощью которого она оказалась наедине с самой собой. Красота не существует ни для чего (кого) иного, чем она сама, а потому ее не увидят глаза смотрящего со стороны, извне она для них -- незрима. Восхищение ею возможно только при том условии, что мы оставим себя, как оставляют в прихожей обувь, и войдем в красоту как в свое "я" - ни много, ни мало.

Материал, достойный размышлений: восхищаться (и т.п.) можно лишь тем, что не для нас. Или для нас, но в те мгновения, когда мы сами, так сказать, не для нас. Можно, конечно, порадоваться качеству только что приобретенной туалетной бумаги, но это совсем другое. Когда встречаешь нечто прекрасное, совершенное - первый сигнал-интуиция: "Это нельзя использовать! Даже трогать этого не надо! Оставим, как есть". Ведь даже чисто утилитарные предметы, будь то нож или кубок, если они искусно сделаны, мы, вместо того, чтобы употребить по назначению, выставляем на обозрение, в то время, как другие подобные изделия, которым мы ежедневно находим применение, убираются в ящик с глаз долой. Стоит постичь, насколько это таинственно - нож, которым ничего (и никого) не режут.

Сопереживая, мы также покидаем себя, глядя на проблему глазами того, кто попал в беду или просто в неприятное положение. Поскольку акт сопереживания - есть признание самоценности того, кому мы сопереживаем (для него мы за него переживаем - не для себя), постольку все постороннее ему (мы, к примеру) автоматически выводится за рамки и в расчет не берется. Остается только тот, кому сопереживают, он один.

Дарованные нам возможности, о которых идет речь, есть прежде всего эмоции, сильные настолько, что их сопровождает всего одна мысль, зато ясная и неоспоримая. Когда любуешься (или занят чем-то другим из того, что влечет за собой самозабвение) джипом, мчащимся по пыльной пустынной дороге, игрой между собою маленьких щенков, торжественному в своем ровном движении каравану птиц, процессией буддистских монахов в центре мегаполиса, великолепием открывшейся панорамы гор, просыпающимся солнечным городом, безумной пластикой шаманящего рок-идола, распахивающимися глазами красотки с огромными, длиннющими ресницами, великим спокойствием небес (думаю, на этом можно остановиться) - разбуженный ум посылает чувствам лишь один ответный сигнал: "Все это и есть я".

6

Я намерен мысленно воскресить тот вечер, когда мне вдруг мучительно захотелось стать грабителем банков. Увы, это не был случай из детства. Вполне взрослый, сложившийся человек, имеющий (предположим) семью, работу и уважение, я смотрел фильм, очень мастерски сделанный фильм, благодаря чему мое восприятие не было отстраненным.

Три гангстера, ограбив банк, поодиночке выходили к машине, не подозревая, что окружены. Десятки, если не сотни притаившихся полицейских с оружием наготове гарантировали успех операции. Фактически, все было предрешено. Можно доложить начальству, что грабители уже пойманы. Сопротивление, как говорится, бесполезно.

Однако те трое так не считали. Обнаружив засаду, они и не думали сдаваться. Не колеблясь ни секунды (колокольчиком дзинькнуло - "Дзен"!), они выскочили из машины и открыли такую пальбу во все стороны из своих автоматических винтовок, что полицейским оставалось только лежать, уткнувшись лицом в землю, спасаясь от пуль, осколков и грохота. Максимально слаженно, спокойно и профессионально они били врага, покусившегося на их свободу. Их хотели бы видеть закованными в наручники, с бледными, испуганными лицами, дрожащими губами, а они рискнули оставаться теми же, что и в более благоприятных обстоятельствах, - свободными, сильными, веселыми, лихими ребятами. Оказавшись, в силу магии искусства, внутри этой сцены, я пережил большой душевный подъем, ощущение наполненности и сладкой законченности существования. Я захотел стать грабителем банков, но не для того, чтобы иметь много денег, а ради возможности попасть однажды в подобную заваруху.

Накануне (так совпало), я размышлял о том, что еще не нашел себя, в частности, не обрел такой уверенности в себе, благодаря которой мог бы испытывать радость от того, что нахожу себя живым. Я маялся, размякнув и расплывшись, как кисель. Я не знал, чего я хочу. То было время разочарования во многих моих занятиях, приносивших изнурение и усталость, а отнюдь не чувство свободного полета. Потому-то, глядя в экран, я полушутя-полусерьезно окликнул себя: "Эй, вот чем тебе нужно заняться!"

Речь, конечно, шла далеко не об ограблении банков самом по себе и не о желании стрелять в полицейских. Герои фильма продемонстрировали мне опыт максимальной сгущенности бытия, предельной напряженности чувства жизни. Жесткий прессинг извне лишь провоцировал рост их внутренней силы. Чем больше на них давили, тем больше торжествовала их внутренняя свобода.

Я вдруг понял: ощущение внутренней свободы и было тем, чего мне не хватало, что я искал. Все мои неудовлетворенность и тоска, вялость и беспокойство, все мои терзания и метания нашли свое объяснение в том, что я не реализовывал, не отстаивал свою свободу. Ведь только в этом состоянии возможна полнота чувств. Только здесь ты собираешь себя воедино, вовлекаешь все кусочки своей души в предельно уплотненный горячий шар - и оживаешь. Свобода рождается и крепнет тогда, когда ее отстаиваешь. А вместе с ней вспыхивает ощущение жизни - искомый предел желаний. Нет большего наслаждения, чем быть вопреки. В таких условиях ты сам себя создаешь и сам себя держишь, длишь. Ибо нет ничего вовне, на что можно опереться. Сопротивляясь силам, желающим смять тебя в лепешку, ввергнуть в уныние, подчинить чужой воле, ты вынужден сам себя подпитывать. Ни в чем другом нет большего присутствия жизни! Большего совершенства!