Записки психиатра

— Так здесь и случился припадок? — снова перебила я.

— Сию минуточку, дорогой доктор, — произнес он, входя во вкус рассказа, и, действительно, красочно описал посещение «общественного места».

«Да ведь он притворяется! — мелькнула у меня мысль, — он просто симулянт, который сумел обмануть не только суд, но и врачей. Да, он в самом деле симулянт!»

— Потом я направился по Гоголевскому бульвару… — больной заглянул в тетрадь. — Нет, простите, драгоценный доктор, я пошел по Арбатской.

— Это же не имеет никакого значения.

— Как не имеет значения? — удивленно взглянул на меня блестящими карими глазами «симулянт».

Взгляд его был так невинен, а вопрос так искренен, что мысль о симуляции мгновенно рассеялась.

Вспомнилось, что в специальной литературе отмечается особый блеск глаз у эпилептиков. Только теперь стало понятно, что если даже я разъясню больному его недоумение, то он все равно не поймет. Когда я его перебивала, он внимательно и вежливо смотрел мне в лицо, словно вдумываясь в каждое слово. Однако на вопрос не отвечал, а, подумав, продолжал рассказывать свое. Каждая его фраза казалась до того взвешенной и томительной, что появлялось чувство облегчения, когда он ее кончал.

Стараясь припомнить мельчайшие детали своего путешествия по Арбату, он уже не обращал внимания на мои вопросы, на попытки остановить его.

— Затем у Серебряного переулка я зашел в аптеку купить мыло. У самых дверей какая-то гражданка меня толкнула и не извинилась. Меня это взорвало и я, естественно, стал требовать извинения. Гражданка посмела назвать меня дураком…

И он продолжал рассказывать о том, как гражданку повели в милицию, где был составлен протокол, как он остался недоволен протоколом и решил жаловаться.

— Я вас прошу рассказать о последнем припадке. Все эти подробности не нужны, — решительно произнесла я.

Больной внимательно выслушал меня и снова продолжал свой бесконечный рассказ…

— Мы выпили чаю, а Ирина Семеновна заявила, что чай ненастоящий, пахнет грушами. Я стал доказывать… Неправды не люблю… У меня и мамаша с папашей…

Опять мучительный вопрос встал передо мной: симулянт он все-таки или больной? и главное… как его остановить?

Я пасовала перед его упорной настойчивостью. И вдруг неожиданно для себя сказала:

— Довольно о чае с грушами. Расскажите о припадке.

Тяжелым взглядом больной посмотрел на меня и с достоинством произнес:

— Во-первых, чай был не с грушами, а настоящий. Ирина Семеновна напрасно меня обидела. Я, конечно, всегда буду помнить об этом. А что касается припадка, то вы, доктор, так бы и сказали, а обижаться нечего.

«Такой нелепый ответ может дать только больной», — решила я и облегченно вздохнула. Однако он снова раскрыл свою толстую тетрадь и объяснил, что в ней записаны все его припадки за шестнадцать лет…

Наконец, я встала и твердо заявила, что прием окончен. Если он хочет подробно ознакомить меня со своими припадками, пусть оставит тетрадь.

Тетради своей он не дал, а сказал, что в следующий раз придет и расскажет все до конца. Невыносимо медленно складывая носовой платок, он укоризненно заметил:

— Напрасно, доктор, вы так спешите. Больного узнать надо. Я этого так не могу оставить. Поставлю в известность вашу администрацию…

Больной представлял собой живую иллюстрацию того, что в психиатрии именуется генуинной, врожденной эпилепсией. Важный признак этой психической болезни — судорожный припадок. Но есть формы эпилепсии, когда припадков не бывает, а вместо них — выключение сознания на секунды, упадок настроения, тоска, беспричинная озлобленность, стремление бить, крушить все, что попадется под руку. Постепенно все резче изменяется характер. У больного нарастает эгоизм, педантичность, себялюбие, мелочность, слабеет память и другие функции мозга. Но, конечно, это бывает не всегда и не у всех и зависит от многих условий. Оставалось совсем мало времени для приема остальных больных.

От первоначального моего задора и смелости не осталось и следа. Было тупое равнодушие. Даже сообщение медицинской сестры о том, что пациент пишет жалобу (это в первый день работы!) меня не тронуло. Я еще не полностью отрешилась от мысли, что он симулянт.

Вошел санитар и сообщил, что с каким-то больным плохо. Выбежав из кабинета, я увидела, как рухнул на пол тот, кого я считала «симулянтом»…

Из книг мне было хорошо знаком весь механизм припадка. Однако то, что я увидела, меня потрясло. Больной лежал с красным перекошенным лицом и остекляневшим взглядом. Мелькнули белки закатившихся глаз. Тело больного вытянулось, окаменело, а лицо посинело. Запрокинутую голову потянуло в сторону, и тело стало ритмично, с невероятной силой, биться об пол. В горле больного заклокотало, захрипело и сквозь стиснутые зубы показалась кровавая пена.

— Ложку! — закричала я и дрожащими руками пыталась вставить поданную мне ложку между судорожно сжатыми зубами. Ложка, наконец, была вставлена, но поздно: язык больного был прикушен и кровоточил.

Я открыла веки больного и заглянула в зрачки. Они были расширены и не реагировали на свет.

Мне показалось, что он умирает, и, растерявшись, я крикнула:

— Санитар! Сестра! Немедленно перенесите больного в кабинет!

— Сейчас, доктор, перенесем… Пусть здесь полежит немного, — вежливо ответила старшая медицинская сестра и подложила под голову больного подушку.

Ее спокойный голос сразу отрезвил меня, и я поняла, что так и надо. А сестра неторопливо стала делать то, о чем я и не подумала: она ловко развязала галстук, расстегнула ворот рубахи и пояс брюк. Больной сразу задышал ровнее, лицо его порозовело. Наверное, в тот момент я в первый раз в жизни поняла, что такое счастье.

Затем больного уложили на кушетку в моем кабинете. Он долго спал, а я сидела рядом, внимательно прислушиваясь к его ровному дыханию.

Пожалуй никакой учебник не дал мне столько, сколько один день самостоятельного приема больных.

Прежде всего «не вреди» — учила еще древняя медицина. Теперь, мне казалось, я поняла значение этих слов. Больному можно повредить не только неправильным советом, лекарством, но и личным отношением к нему.

Мне было стыдно, что я, врач, проявила беспомощность, нетерпение. В глубине души я была благодарна медицинской сестре за хороший урок.

СУД

Спустя несколько месяцев я освоилась со своими обязанностями и вошла в круг интересов диспансера и своих больных.

Неожиданно произошло новое событие. Анна Ивановна Миронова, мой первый наставник, добросовестный и опытный врач, о которой все отзывались тепло и сердечно, была обвинена в преступной халатности, едва не повлекшей за собой смерть пациента.

Я была поражена. В чем дело? Какую ошибку допустил столь опытный врач? Предстать в качестве обвиняемой перед медицинской общественностью казалось мне куда страшнее, чем очутиться на настоящей скамье подсудимых. Каким образом после многих лет примерной работы могла Анна Ивановна проявить «преступно халатное» отношение к больному?