Заступа
Шрифт:
— Живи, мой батюшка, Теперь без меня! Хоп-хоп!
На него зашипели, зацыкали:
— Уймись, Прошка!
— Бесово семя!
— Заступа пришел.
Толпа человек в полсотни заполняла поляну перед руинами. Прошка оглянулся, испуганно ойкнул, повел ошалелыми косыми глазами и на четвереньках ускакал за спины односельчан. Жаль прерывать, забавляется человек. В темноте белели рубахи и лица, факелы бросали тусклые отсветы и плевались смолой. За версту разило брагой и медом хмельным. Люди притихли, склонились в поклонах. Руху нравился их благоговейный, отчаянный страх. Страх можно было черпать пригоршней из воздуха: сладкий, тревожный, густой. Одеты по-праздничному: рубахи вышитые, новые лапти. У измученных работой и податями крестьян так мало поводов для радости. Один, раз в году, дарит им Рух.
Из толпы вышли трое:
— Здрав будь, Заступа-батюшка, — Устин, первый средь равных, склонился, мелко дрожа сухонькой головой. Красные глаза слезились. Остальные двое мели бородищами землю. Пощелкивали скрюченные возрастом и болезнями кости.
— Здорово, деды, — милостливо кивнул Рух.
— Хорошо ль спалось, Заступа-батюшка? — выпрямился Невзор, самый молоденький из старейшин, едва разменявший семьдесят лет. Не просто так спросил, с умыслом. Рух все для села, надежда и опора, оберег и защита. Оттого и прозвище — Заступа, ему. Издревле на севере Руси повелось — если хочется жизни спокойной, Заступу найми. Леса кругом и болота, человек тут незванный гость. Ведьмы озоруют — Заступу зовут, мертвяки шалят — Заступу скликают, лешаки дровосеков в чащу не пускают — поможет Заступа. А с тех пор, как грянул День Гнева Господня, без Заступы и вовсе никак. Большая беда грянула почти пол тысячи лет назад. Сначала пришли страшные вести о надвигавшейся татарской орде, сметающей все на пути. Дело привычное, столетьями Русь оборонялась от степняков, возводила валы, выжигала кочевья до тла. Но в тот раз кочевники не пришли. Семнадцатое марта одна тысяча двести двадцатого года озарилось слепящей багрово-фиолетовой вспышкой, небо раскололось, обрушились стены городов, церкви и терема. Опустилась кромешная тьма. Утром солнце не встало, Черная Ночь длилась месяц и под покровом смрадной, удушающей темноты пришли твари, исторгнутые самой Преисподней. Мир погрузился в хаос. Огромные волны смывали берега, плавился камень, трескалась и горела земля, целые страны тонули в крови. Демоны и кошмарные чудища несли опустошенье и смерть. Никто не знал, что случилось в тот день, никто не считал погибших людей, никто не знал, как людям удалось уцелеть. Мутное, больное солнце взошло лишь десятого сентября, дав отсчет новому календарю. Поток чудовищ иссяк, оставшихся перебили и загнали в леса пустыни и горы. В кошмарных муках и океанах крови рождался новый мир, старому День Гнева нанес смертельную рану. Исчезли народы и королевства, стерлись границы, поменялись очертания континентов, тысячи верст были выжжены, усеяны костями и пеплом. Наступил Темный век, век войн, сражений, ереси, всеобщего безумия и бесконечной резни. И длился он ровно сто одиннадцать лет, пока в тысяча триста тридцать первом году, на Венском конвенте, уцелевшие христианские государства не объединились и не дали отпор нечисти, дикарям, варварам, и демонопоклонникам, сталью и огнем установив новый порядок. Заступам в нем выпала особая роль. Власть она далеко, а Заступа вот он, рядышком. Рух Бучила и малая толика подобных ему, взявших под защиту баб, мужиков и детей. Не будет Руха, не будет села, останется гарь да обглоданные нечистью костяки. И плата за это не так велика…
— Спалось хорошо, да мало, — делано зевнул Рух и спросил, — Как перезимовали? Нешто спокойно, раз не тревожили?
— Твоими молитвами, Заступа-батюшка, и Христос нас, горемычных, оберегал. Хлеба в достатке, детки здоровые, скотий мор стороной обошел. Одна померла коровенка на Рождество, почернели кишки и зеленая кровь из всех дыр отошла.
— Волчатка?
— Она самая, кормилец, едва успели беду отвести. Как ты и наказывал: отрыли младенчика помершего без святого причастия, зашили коровке в нутро вместе с живым петухом и сожгли на кострище, пеплом село по кругу обсыпали. Убралась лихоманка проклятая. Повыла за околицей, зубьями поклацала и ушла.
— Заложные тихо вели?
— Тихо батюшка, снегу страсть намело, не выбраться им было до самого Благовещенья. Неделю назад возчики сгинули у Птичьего брода, телов не нашли, померзли небось. А давеча мужики слыхали в лесу, возле брода, страшественный вой. Толи зверюга выводит, толь человек.
— Гляну, — благосклонно кивнул Рух. Вот и работа наметилась: раз померли лютой смертью и без похорон правильных, значит уже поднялись. Помаются, помыкаются, оттаявшую в лесу дохлятину
подъедят и куда пойдут? Точно, домой, память сохранившаяся в прогнивших мозгах к ребятишкам и женам потянет. Вот радости будет, как полезут в избы разложенные мертвецы.— Ты уж сходи, батюшка, посмотри, — заискивающе улыбнулся Аникей. — Наши-то теперь страшатся Птичьим бродом ходить, до Наволоки пятнадцать верст крюка дают. Помоги, батюшка. Мы в долгу не останемся.
— А пока вот, — Устин пошамкал беззубым ртом. — У нас товар, у вас купец, стало быть. Прими, Заступа, невестушку, не побрезгуй.
Невзор вытянул из-за спин молоденькую, лет этак шестнадцати, девку в белой рубахе до пят и венком на голове. Девка оказалась вполне симпатичной, золотоволосой и остроглазой. Худосочной уж только, ни жопы, ни сисек. Рух недовольно скривился.
— Замухрышка какая. Год не кормили? Себе-то пуза наели.
Бучила шагнул к невесте, старейшины попятились, притихшая толпа шарахнулась, кто-то упал, задрав грязные пятки.
— Ты на внешности, батюшка, не смотри. Зато девица она невинная, аки ярочка, — оправился от страха Аникей.
Рух ухватил «ярочку» за хрупкие плечи. Головка у невесты держалась плохо, клонясь на плечо, тело мягкое и безвольное, огромные голубые глазища заволокла пьяная пелена. На жениха не смотрела, вялая, безразличная, еле живая. Ну точно, только девственницы тут не хватало.
— Разве о девицах был уговор? — строго поинтересовался Бучила. — Ведь знаете, каких я люблю.
Он руками обрисовал нужные формы. Вышло даже пышнее, чем требовалось.
— Надо девицу, — ослом уперся Невзор.
— Истинно так! — ткнул перстом в ночное небо Устин.
— Да с чего бы? — ахнул начавший терять терпение Рух.
— Устинья велела, — нехотя признался Аникей. — Надо грит, непременно девицу Заступе в невесты отдать, тады рожь взойдет хороша и свиньи трижды опоросятся.
— Ну это, конечно, все меняет, — Рух надрывно вздохнул. Устинья подсуропила. Змеища колодная. Знахарка здешняя: лечит травами скот и людей, гадает девкам на суженных, порчу снимает и сглаз. Слово ее первое в выборе невесты для Руха. Не баба, а в заднице кость. Сам дурак, надо было писанный договор составлять и кровью крепить.
— Звать ее как? — Рух обреченно посмотрел на невесту. Ладно, пойдет. Високосный год он високосный и есть. Добра нечего ждать. Не жили хорошо, и не будем.
— Марьюшкой, батюшка, — согнулся в поклоне Невзор. — Сиротка она…
— Без подробностей, приданого тоже не надо, — Рух грубо схватил невесту и потащил домой, богатства смотреть: битые горшки, зеленые кости, выводок жаб, да табун пауков. Марьюшкина рука была ледяная и липкая.
— К Птичьему броду завтра схожу, как с супругой натешусь, — обмолвился Бучила через плечо.
Толпа заголосила на разные голоса, бабы заохали, закричали девки.
— Ой горько мне! Го…, — донесся залихватский выкрик неугомонного Прошки и тут же оборвался. В задних рядах вспыхнула потасовка. Хорошее дело, какая свадьба без драки? Рух мерзостно улыбнулся, рывком перегнул невестушку через руку и впился в плотно сжатые, соленые губы. Марьюшка слабо затрепыхалась. Толпа огласилась азартными воплями.
— Ох хороша молодая!
— Не девка — огонь!
— Совет да любовь!
Рух отстранился от манящего, упругого тела. Всему свое время.
— Счастья!
— Совет да любовь!
— Погорлопанили и будет. Идите нахер! — Рух переступил границу тьмы с тьмой. Голоса утихали, народ повалил с горки шумной гурьбой. Ночь впереди веселая, пьяная. Заступу женили. Вдали, за Гажьей топью, ветвистые молнии рвали небесные потроха. Бабья песня доносилась обрывками:
— Отставала лебедушка, Да отставала лебедь белая Прочь от стада лебединого, Приставала лебедушка Да приставала лебедь белая, К черну ворону…
Невеста споткнулась в кромешной темноте, крепче вцепилась в руку. Послышался удар, видимо локтем, и сдавленный писк.
— Осторожно, ступеньки, — предупредил Бучила.
— Темно, батюшка.
— Так ночь.
Невеста едва слышно всхлипнула.
— Боишься меня? — спросил Рух.
— Боюсь маненько, — призналась Марьюшка. — Раньше страсть как боялась, а потом дедушка Анисим отвару дал, я успокоилась.
Добрый дедушка, — хмыкнул про себя Рух, чувствуя на губах вяжущий вкус конопляного масла, спорыньи и мака. Опоили девку, потому и ноги еле несет. А по другому невесты к Бучиле не ходят.
— Холодно, — пожаловалась невеста.