Затем

Он сознавал всю рискованность отношений с Митиё, если отдаться на волю провидения. Иначе, как провидением, он не мог это назвать. Любовь, угодная небу, но противоречащая законам общества, во все времена признавалась обществом лишь после гибели влюблённых. И Дайскэ содрогнулся, представив себе возможность столь трагической развязки.

Но расстаться с Митиё — не значит ли это нарушить волю неба, подавить свою собственную волю и в результате погибнуть? Может быть, послушаться отца с невесткой и жениться? Средство, способствующее гибели. Зато этот брак многое изменит в его отношениях с людьми.

14

Итак, Дайскэ пребывал в нерешительности: отдаться ему на волю судьбы или проявить твёрдую волю. Дайскэ, болезненно воспринимавший зной и холод, считал глупым ограничивать себя строгими рамками поведения, уподобляясь тем самым машине, ограниченной жёстким режимом работы. В то же время он проникся мыслью, что в его жизни наступил критический момент, когда необходимо принять серьёзное решение.

Из отцовского дома он вернулся с напутствием: «Иди и хорошенько подумай», — но до сих пор так и не удосужился это сделать. В тот день он лишь возблагодарил судьбу за то, что уже в который раз ему удалось избежать смертельной опасности. Он больше не вспоминал об этом, тревожась лишь об одном, как бы в ближайшее время отец снова не вызвал его к себе. А пока он решил выбросить женитьбу из головы. Позовут, тогда и придумает, что сказать, сообразуясь с тем какое будет в этот момент лицо у отца. Он отнюдь не собирался морочить отца. Ответ, каким бы он ни был, всегда зависит от обстоятельств, значит, прежде всего необходимо оценить собственную позицию и позицию партнёра.

И в предстоящем разговоре с отцом Дайскэ поступил бы именно так, если б не его чувства к Митиё, которые требовали окончательного решения. Дайскэ сейчас как игрок: в руке у него кость, и он должен бросить её, независимо от выражения лица партнёра, решив для себя заранее, на что он ставит. Пусть сердится отец, пусть злится Хираока — жребий брошен и надо покориться велению неба. Игральная кость в руке у Дайскэ, и ставку может сделать только он, коль скоро судьба его должна решиться жребием. Дайскэ был глубоко убеждён, что никто не вправе за него решать — ни отец, ни брат, ни невестка, ни Хираока.

Тем не менее он был чересчур безвольным, чтобы самостоятельно решить свою судьбу. Все эти дни он созерцал лежавшую на его ладони кость. Хоть бы вошла судьба и хлопнула его легонько по руке. В то же время он радовался, что жребия пока не брошен.

Время от времени в кабинет заходил Кадоно и каждый раз заставал Дайскэ неподвижно сидящим за столом.

— Пошли бы прогулялись немного. Нельзя столько работать, вредно для здоровья.

У Дайскэ и в самом деле был какой-то землистый цвет лица. Приближалось лето, и Кадоно теперь каждый день готовил ванну. После ванны Дайскэ непременно разглядывал себя в зеркало. Стоило ему раз не побриться, как смотреть на себя становилось противно, но ещё противнее было трогать лицо, на котором росла густая жёсткая щетина.

Ел он как обычно, но двигался мало и плохо спал, размышляя по ночам, из-за чего нередко ощущал боль в желудке. Но Дайскэ это мало тревожило. Он был целиком поглощён одной-единственной, до сих пор не решённой проблемой, привык постоянно думать о ней и уже не делал никаких усилий, чтобы вырваться из замкнутого круга, в котором очутился.

В конце концов он стал презирать себя за свою нерешительность. Но как только приходил к мысли, что из-за Митиё ему, возможно, придётся отказаться от женитьбы на дочери Сагавы, его охватывал невольный страх. И всё же ему ни разу не пришло в голову воспользоваться женитьбой, чтобы сразу порвать с Митиё.

Он не раз отказывался жениться, но сейчас его отказ должен был повлечь за собой откровенное объяснение с Митиё, и эти мысли об этом ему становилось страшно.

Дайскэ с нетерпением ждал вестей от отца. Но их всё не было. Увидеться с Митиё у него не хватало духу.

Дайскэ всё больше укреплялся во мнении, что брак, который будет играть для него чисто формальную роль, не может разлучить его с Митиё, поскольку не касается самой сущности их отношений. Ведь не помешало же их сближению замужество Митиё. Не помешает и женитьба Дайскэ. Сердце не подвластно никаким условностям, они лишь увеличивают страдания. В результате всех этих рассуждений Дайскэ пришёл к выводу, что единственный выход — это отказаться от женитьбы.

На следующее утро Дайскэ впервые за много дней подстригся и побрился. Наступил сезон дождей. Почти неделю лило не переставая, омытые водой земля и деревья обрели покой. Не так яростно, как прежде, припекало солнце. Жар его лучей, пробивавшихся между облаками, казалось, поглощала напитавшаяся влагой земля. Сидя перед зеркалом в парикмахерской, Дайскэ по привычке погладил свои полные щёки и решил, что с сегодняшнего дня начнёт действовать.

Возле отцовского дома, когда он приехал, стояли у входа три коляски. Рикши спали, прислонившись к подножкам, видимо, в ожидании хозяев, и не слышали, как мимо прошёл Наискэ. В большой гостиной сидела Умэко, держа на коленях газету и рассеянно глядя в сад на густую, словно сплётшуюся, зелень. Казалось, невестка тоже сейчас уснёт, такой, по крайней мере, у неё был вид. Дайскэ вошёл без доклада и, не дожидаясь приглашения, сел напротив невестки.

— Отец у себя?

Умэко испытующим взглядом окинула Дайскэ и, не ответив на его вопрос, сказала:

— Вы вроде бы осунулись, Дай-сан?

— Это вам кажется, — возразил Дайскэ, невольно погладив щёки.

— Да вы только взгляните, что за болезненный у вас цвет лица, — стояла на своём Умэко, пристально всматривайся в Дайскэ.

— Нет же! Просто тень от листвы падает мне на лицо, вот я и кажусь зелёным. Да и вы по той же причине бледная, добавил Дайскэ, кивнув в сторону сада.

— Зелень тут ни при чём. Просто последние несколько дней мне нездоровится.

— Ах, вот оно что! Я сразу заметил, что вы какая-то не весёлая… Что-нибудь случилось? Или схватили простуду?

— Не знаю, что и сказать вам, но почему-то всё время мучает зевота, — ответила Умэко, сбросила газету с колен и хлопком в ладоши позвала служанку. Она уже забыла, что Дайскэ спрашивал про отца, и, когда он обратился к ней с тем же вопросом, объяснила ему, что у отца гости, их как раз и привезли рикши, которых Дайскэ видел у входа. Дайскэ сказал, что подождёт, если, разумеется, гости не засидятся а невестка тем временем пошла в ванную освежить лицо. Служанка принесла целую тарелку приготовленных на пару сладких колобков, туго завёрнутых в бамбуковые листья. Дайскэ ухватился за кончик листа, как за хвост, вытащил колобок и с наслаждением вдохнул исходивший от него аромат.

Когда Умэко, несколько приободрённая, вернулась из ванной, Дайскэ спросил:

— А что брат? — В это время рука его, державшая колобок, качалась из стороны в сторону, словно маятник.

Умэко, стоявшая на веранде, продолжала смотреть в сад с таким видом, словно считала лишним отвечать на такой банальный вопрос, затем вернулась на прежнее место и сказала, проявив завидную наблюдательность:

— Дожди только начались, а как зазеленел мох! — и нехотя добавила: — Значит, вам интересно, где ваш брат?

И когда Дайскэ подтвердил, что да, интересно, равнодушно ответила:

— А что он… Как всегда…

— Как всегда, не бывает дома?

— Да, да, с утра до вечера.

— И вам одной не скучно, сестрица?

— Что толку об этом спрашивать? — рассмеялась Умэко решив, что Дайскэ либо подтрунивает над ней, как обычно либо просто ребячится. Дайскэ и сам удивился, что вдруг заговорил с Умэко серьёзно. Ему давно были известны отношения брата с женой, но до сих пор они как-то мало его интересовали. Да и невестка со своей стороны ни разу не выказала недовольства.